Полдень, XXI век №4 2004 - Николай Викторович Горнов

Мы, слыша слабые отзвуки его рассуждения, переглянулись и вздохнули.

— Это именно так, — настаивал Нор, словно сумел уловить наш сарказм. — Ваши имена... почему ты — Зевок, любезнейший?

Зевка передернуло:

— Мне постоянно подливали в ванну питательное, из банки. Шуточки отпускали насчет аппетита. Я засыпал, накушавшись, и длинно зевал от недостатка кислорода.

— А ты? — повернулся Нор к его соседке. — Почему ты — Лайка?

— Потому что лабораторная, — отрезала та возмущенно. Она, как любая женщина, не умела ценить, что имеет.

— Вполне земные имена, — заметил Обмылок, успевший достаточно освоиться, чтобы говорить с Нором запросто. — Я не понимаю, при чем тут звезды.

«И мы не понимаем!» — закричали мы дружно, но звук распространяется гораздо медленнее света.

— Это простительно, — заметил Нор, берясь за кофейник. — Существу, которому всего пара дней от роду, недосуг удивляться звездам. Между тем, философом было изречено...

И он довольно складно повторил наше любимое изречение. Новость о звездном небе и нравственном законе, которым положено удивиться, не произвела на Обмылка сильного впечатления.

— Не знаю никакого закона, — пренебрежительно молвил Обмылок И прицелился во вторую картошку.

— И прекрасно, — похвалил его Нор. — Не хватало еще, чтобы ты его знал. У склепков, прошу прощения, этого закона... — он подумал и не стал договаривать.

— Нет? — встрепенулась Лайка. — Чего-то, выходит, все-таки не хватает?

— Наоборот, — убежденно возразил ей Нор. — У склепков этого закона с запасом, через край. Так много, что всякое осознавание становится опасным для рассудка.

...Трапеза давно затянулась за полночь. Склепки успели отдохнуть, вымыться, переодеться и привыкнуть к существованию. Зевку и Лайке пришлось труднее, чем Обмылку, которому повезло пробираться к хозяину ночью. Они многих перепугали и рассмешили, но им помогало незнание собственной наготы. Вернее, унаследованная память подсказывала беглецам причину неприятного впечатления, которое они производили на встречных, однако отсутствие реального опыта общения, равно как и погоня, наступавшая на скользкие пятки, облегчили неловкость, и чувство стыда было погублено в зародыше. «Еще и лучше», — отметил про себя Нор, наблюдая, как чешется Лайка. В ожидании гостей он долго решал, как бы их встретить, и вполне серьезно рассматривал вариант недружественного приема, которым внушил бы новорожденным существам враждебность подлунного и подсолнечного мира. Он думал их бить и жечь, хлестать плетьми, кормить помоями, унижать словами и действиями. Но выбрал-таки пряник, спрятавши кнут, ибо вспомнил картины рая, которые рисуют мусульманским самоубийцам — и не только рисуют, но и создают на деле: окружают блаженством, одурманивают сознание, и те в результате, познавши многие радости, но не познавши гурий, только и ждут, чтобы скорее взорваться и возвратиться к отобранному блаженному бытию.

— Кто это вас так изрезал? — осведомился Зевок, насыщаясь десертом и внимательно рассматривая шрамы хозяина.

— Стог сена представляешь? — ответил вопросом Нор и весь хрустнул, потянувшись при сладком воспоминании. Было больно, но было и приятно.

— Ну, а как же, — кивнул Зевок. — Я уже знаю стог. Я спрятался в нем, когда понадобилось пересидеть...

— Отлично, — перебил его Нор, видя, что Зевок через секунду забудет, о чем спросил. Ему хотелось поговорить, и он продолжил: — Иголку в стогу такого сена искать не пробовал? Слышал поговорку? Или, точнее, знал ли ее Наждак?

— Знал, — прорычал Зевок.

— И смысл разумеешь?

— Смысл в том, что ее не найти, — не выдержала Лайка.

— Ну, с вами неинтересно, — протянул Нор. — Все-то вы знаете. Правда, вам неизвестно, что в моем случае такой иголкой становится неимоверная сила, способная погасить солнце и остановить жизнь. С этой силой я родился на свет, но не знал о ней, пока меня не просветили. Тот человек... подробности, впрочем, вас не касаются. Он пошарил у меня за спиной, словил что-то в горсть и вылепил маленькую горошину — крохотную, как маковое зернышко. Показал ее мне... — Нор прикрыл глаза, вспоминая жуткие мгновения блаженства. — И я все мгновенно понял. Тогда эту горошину зашили в меня... спрятали среди множества ложных... среди целого множеложества шрамов, чтобы никто не нашел... Я и сам не знаю, в котором она зашита. В ней моя сила, ее нельзя доставать... Я не знал о ней, ее пришлось вынуть из-за спины, показать мне и после зашить, чтобы я осознал и применил...

Тут он поймал изучающий лайковый взгляд и прикусил язык.

— Мы отвлеклись, — холодно заметил Нор. — Доедайте, нам пора переходить к делу.

Лайка задумчиво ковырялась в новой тарелке, по которой теперь была размазана неопознаваемая снедь скользкого вида.

— Давайте переходить, — согласилась она. — Но сначала хотелось бы уточнить: что нам за это будет?

— Будет? — ненатурально изумился Нор и всплеснул руками. — Я не ослышался? Что это значит — будет? Жизнь, милочка! Вам подарили жизнь, у нас все уже есть, пора отрабатывать!

Лайка таинственно улыбнулась и не ответила. «Сущая стерва, — подумал Нор. — С ней надо пожестче». Волосы Лайки, зализанные кзади и прихваченные в хвост, превращали милое личико в лисью морду, на которой застыло усилие вырваться из тесной оболочки. Казалось, что какая-то сила придерживает вырывающуюся Лайку, так что та, готовая выплеснуть на Луну тоскливый и яростный вой, вот-вот приподнимет верхнюю губку и покажет кривые зубы.

Звякнул прибор, отложенный почтительно и виновато. Громыхнул стул; Обмылок, развернувшись вполоборота, одарил сестрицу свирепым ворчанием, но обратился не к ней, а к Нору:

— Разрешите мне с ней перетереть, командир! Не волнуйтесь, я быстро управлюсь!

— В кровь не сотрись, — огрызнулась хищница.

— Ну, давайте, подеритесь, скороспелки помойные, — брезгливо протянул Нор. — Ведь я сейчас свистну, и вы мигом вернетесь в раствор. Понаделаем новых, чтобы мозгов поменьше, мышц побольше, а языки вообще вырежем!!

Зевок с грохотом выехал на стуле из-за стола, сжимая ножи в обеих руках. Он тяжело напрягся, готовый к бою — за что и во имя чего, Зевок не успел подумать, в нем сработал рефлекс.

«Интересно, откуда у них такие замашки? — подумал Нор. — Наследственность или среда? Вечный вопрос!»

— Вот! Видите? — Нор отбросил философию и