Полдень, XXI век №4 2004 - Николай Викторович Горнов

Голлюбика чуть поразмыслил над мирной инициативой, сводившейся к нулевому варианту.

— За всем не уследишь. — хмыкнул он. — Почем нам знать? Ваши дружки-уголовники в два счета могли обучить вас всяким штукам... полостному сокрытию, например.

Обмылок, заподозренный в анальной контрабанде гвоздей и бритв, развел руками:

— Давайте заголимся! Скинем все, предъявим полости... Полный учет и контроль!

Света Верова тронула Ярослава за локоть:

— Командир, — прошептала она с некоторой досадой. — По статусу такие разумные предложения должны исходить от нас. Мы теряем позиции.

— Да, но дальше уже не пойдешь, — раздраженно огрызнулся Голлюбика. — Полостной досмотр — это предел, чего же боле?

— Животы вспороть, — посоветовал Наждак, прислушивавшийся к разговору.

Ярославу было ясно, что придется рискнуть.

— Договорились. Будь по-вашему. Раздеваемся, где стоим. Первые, кто заголится, изучат друг друга и отойдут на десять шагов. Следом — вторая пара...

— Женщины первые, — облизнулся Зевок.

— Здесь нет женщин, — осадила его светофорова. — Здесь бойцы.

— Да и с мужчинами не густо, — подхватила Лайка. — Не так уж я и дурна, — она ступила вперед и, взявшись за облегающий капюшон ото лба, стала стягивать скафандр единым движением, как змеиную кожу.

Вера Светова последовала ее примеру. Она, подобная бабочке в той же мере, что и Вечной молочно-белой Невесте, переступила через утепленный прорезиненный блин. В пещере было холодно, но на ее коже, местами казавшейся гипсом, местами — мрамором, не выступил ни единый пупырышек. Светофорова остановилась, поджидая Лайку. Той не давалось единое движение. Досмотр задел древние струны, и Лайка спешила продублировать грациозный акт отважного и гордого бесстыдства. Ее жестам недоставало культуры; она освободилась от скафандра суетливыми и угловатыми рывками, которые приличествовали не змее, но, скорее, собаке, ловящей блох. Когда же ее старания увенчались успехом и она сделала встречный шаг к Вере, никто уже не смог бы отрицать их обворожительного сходства. Короткие стрижки позволяли с легкостью дорисовывать то косу, то скульптурные ручные обрубки, то весло, то русалочий хвост.

— Мы будем принимать неэстетичные позы, — предупредила Вера Светова.

Лайка, не дожидаясь сигнала к началу и радостная от того, что ей хотя бы в интересах дела дозволяется оскорблять мужские взоры неаппетитными телодвижениями, встала на четвереньки и задрала зад. Светофорова, перенявшая от скульптур не только изящные контуры, но и ледяное спокойствие, поиграла пальцами совсем, как Голлюбика, и приступила к осмотру.

— Чи... пусто, — поправилась она через минуту. — Повернись лицом, открой рот.

— Вот черт, — не выдержал Зевок, которому вдруг сделалось тесно в обтягивающем костюме.

— Ты умеешь досматривать? — с беспокойством спросила Вера Светова. — Ты должна напрячься, вспомнить и выполнить все, что знаю я.

Лайка пожала плечами:

— Не боги горшки обжигают. Но и Москва не сразу строилась!

— Я девица, — предупредила светофорова. — Если порвешь мне что-нибудь — горько пожалеешь. Это пытались сделать люди, которые тебе не чета. И все отправились несолоно хлебавши.

Лайка захлопала глазами:

— А он... — Она запнулась, красноречиво взглянув на Зевка. Тот сделал вид, что пересчитывает каменные сосульки. Лайка вдруг залилась румянцем, догадавшись, сколь глупо и неосторожно шутила с клоуном, разыгрывая незнакомство с понятием «девушка».

— Время румянца и время багрянца, — изрек Обмылок, явно что-то путавший.

— Сделанного не вернешь, — вздохнула Света Верова и повысила голос: — Ну? Пошевеливайся, мне холодно.

На Голлюбике вздыбилась борода:

— Смотреть! Всем смотреть! — зловеще приказал Ярослав. Он тешил себя мыслью, что кто-нибудь да заплатит за унижение жемчужины сыска.

Мужчины-«зенитовцы» подавленно смотрели, как Лайка, изрядно напуганная ответственностью, досматривает Веру; даже у Обмылка и Зевка промелькнула мысль о низости происходящего. Но такая крамола, пусть и занявшая доли секунды, не могла остаться безнаказанной. Ослушников скрутило и вывернуло наизнанку, как и саму Лайку, совсем недавно, когда она осмелилась помыслить неповиновение. К чести Ярослава и Наждака, они не воспользовались временной беспомощностью врагов и терпеливо, хотя и с удивлением, ждали, когда закончатся их мучения.

Голлюбика первым сообразил, в чем дело.

— Изуверство, — он сжал кулаки, пытаясь представить хозяев, которые послали эти неразумные копии на черное дело.

— Фашисты, — эхом отозвался Наждак. — Может, вольем им нашего, от всех напастей?

— Не сейчас, — сказал Голлюбика, видя, что противник приходит в себя. — Повременим. Посмотрим на их поведение...

Лайка отступила от Веры, которая даже непристойную позу сумела скрасить и обернуть к своей выгоде, выглядя гордой львицей.

— Пусто, — вердикт прозвучал вымученно и глухо.

Как ни в чем и ничто не бывало Вера выпрямилась:

— Отходим, — она, в отличие от Лайки, говорила мирно и просто. — Давайте, юноши, ваша очередь. Мы можем отвернуться.

...Не прошло и четверти часа, как шестеро близнецов, чья безоружность считалась отныне доказанной, вновь выстроились друг против друга посреди хтонического царства — такими, какими явились на свет и тьму, обнаженные, незащищенные, открытые как опасностям, так и благоизлияниям.

Локомотивы — ближний и дальний, стоявший по ту сторону неизученного покамест Центра Зла и Добра, — внезапно ожили. Лишенные возможности разглагольствовать и пугать, они захрипели, как будто протестовали против обнажения голов, чресел и сути вообще. Но хрип самоуверенных машин, понесших наказание от господствующей расы, захлебнулся и стих, оставленный без внимания.

Глава 17

Центр Хирама и Святогора, Инь и Ян, пункт стратегического управления мировыми событиями, сверкал электрическими огнями, отраженными от стен, которые были убраны ладно подогнанными стальными панелями. Не решаясь выйти на середину круглого, как шайба, помещения размером с небольшой стадион, перемешавшаяся агентура предпочла красться по его периметру. Осторожно ступая, незваные гости щупали стену; та же через каждые десять шагов реагировала услужливым разъятием: одна за другой открывались двери, разверзались люки, за которыми чернели незнакомые коридоры («Восемнадцать штук», — вспомнил Голлюбика рассказ генерала Точняка). В каких-то ходах стояли локомотивы; в трех коридорах струились воды и покачивались лодки, готовые к отплытию в неведомое; однажды им даже встретился скучный ослик, впряженный в тележку; ослик спал; муляж кавказца-возницы тоже клевал носом — мешковатая, небритая кукла на сдохших батарейках, с дремотным орлиным профилем.

— Сто дорог, — отметил Ярослав. — Выбирай любую.

— Давай, выбирай, — подначил его Обмылок. — Приедешь, братка, прямиком на консервный завод, станешь завтраком для собак и туристов.

— Нам выбирать не из чего, — усмехнулась Вера. — Нам нужен