Полдень, XXI век №4 2004 - Николай Викторович Горнов

— Название санатория? — ревел Ярослав, пиная корчащееся тело. — Отвечай, нелюдь!

— «Лагуна»! «Лагуна»! — визжал Нор.

А Лайка застыла в стойке. Она не смела поверить в спасительную догадку.

— Его санаторий — это чушь, — сказала она негромким, дрожащим голосом. — Это сама судьба маскируется, обманывает нас. Горошина! Вы что, забыли?

Помогавший Ярославу Обмылок отлепился от Нора, которому раздавал липкие, но сладкие оплеухи, и ударил еще раз, но уже себя, по лбу:

— Как же я не додумался?! Горб! Захребетная ночь! Оставьте его, он умеет погасить Солнце!.. Он один умеет погасить Солнце!

Нор вертел головой, переводя затравленный взор с одного мучителя на другого. В его памяти прошуршала мушиная лента с иссохшими трупами близ электрического светила — та, что была им замечена в разрушенном доме рождения. Он хорошо вспомнил эту ленту, свисавшую с потолка по соседству с маленькой люстрой, которая в одночасье становилась для мух негаснущим солнцем мертвых.

Голлюбика довольно быстро вспомнил рассказ Обмылка о зловещей трапезе в ночном особняке и даже прекратил избиение, захваченный открывшимися возможностями.

— Чтобы мне провалиться, — сказал он с опрометчивым облегчением. — Горошина! Говори, заморская сволочь, куда тебе зашили горошину?

— Я не помню, — прохрипел Нор. — Я не знаю. Шрамов много, это нарочно. Горошину не найти. Но это не важно — забирайте меня, ищите... мне жарко здесь... я не буду противиться... гасите Солнце, я ваш...

— Конечно, наш, — ухмыльнулся Наждак и обнажил широкий диверсионный нож.

Генерал Точняк, увидев это, подскочил и отобрал оружие со словами:

— Не лезь вперед батьки, сынок!

Он присел над Нором, единым махом разорвал на нем одежду, присмотрелся и выбрал себе шрам. К генерал-полковнику стремительно возвращался разум.

— Я ведь на таможне начинал, — подмигнул Точняк. — Приступаем к эксгумации ночи, — и он вскрыл первый шрам. — Смотрите внимательно! У меня глаза уже не те, а она, должно быть, мелкая!

Его подчиненные, представленные в двух экземплярах каждый, держали наготове ножи, переминались и заглядывали через генерала. Точняк вложил пальцы в рану, открывшуюся в боку, меж ребер, и поискал.

— Вроде, нету, — определил он, взмахнул ножом и распорол второй шов. — Не стойте столбами, помогайте! — закричал он вдруг, позабыв, что только что требовал высматривать результат.

— Да сдерите с него одежду, — поморщилась Вера. — И кожу бы хорошо. Что вы тут окно в Европу устроили!

Образовалась кучка белья. По горячей Ленте начала расползаться алая клякса; препараторы, облепившие Нора, походили на паука, который пожадничал, опился кровью, и теперь в нем уже не помещается, уже течет под него.

Покаяние — признак слабости; пока Нор каялся, генерал не выказывал ни малейшего поползновения к этому делу: напротив, он все больше уверялся в своей правоте и пластал Нора с сознанием правоты. Нор выл; временами, забывая о жертвенности своего поведения, он вздумывал отбиваться; Вера Светова и Лайка уселись ему на руки, Наждак и Зевок оседлали раскинутые ноги; Обмылок придерживал голову, а заодно, большими пальцами, и веки, чтобы стоячее солнце светило врагу в глаза. Точняк и Голлюбика, покрякивая, орудовали ножами.

От группы странников, замершей невдалеке, неожиданно отделился Марат. Он шагнул к агентуре, трудившейся в поте лица, и крикнул: «А ну, тормозите беспредел!», но ему показали ствол.

Тамаре сделалось дурно, она села на асфальт, рядом с Гаутамой Гауляйтером, который сидел уже давно с подозрительно бесстрастным лицом и немигающим взглядом созерцал происходящее. Торомзяков жалобно причитал и ябедничал свое: «Лента! Пестрая, пестрая Лента!». Боговаров возбужденно мял шляпу, глаза его плавали независимо друг от друга.

— В чем суть вашей веры, брат Гауляйтер? — осведомился он трясущимся голосом.

Брат Гаутама Гауляйтер помолчал. Наконец, он ответил:

— Суть веры разумного человека такова: я надеюсь, что ошибаюсь насчет сущности Бога.

Генерал Точняк отшвырнул нож:

— Сам черт не разберет в этом месиве! — крикнул он. — Разве тут что найдешь?

Подрагивающее, кровавое мясо лежало перед ним; в получившейся каше нечего было и думать найти крохотное зернышко тьмы, раздавить его пальцами, словно окопную вошь, выпустить на волю прохладный мрак, окунуть обезвоженную, жаркую Ленту в живительную ночь. В Норе что-то вздыхало и лопалось; Вера и Лайка поминутно отирали его тряпками, чтобы швы не скрывались под алой жижей, которая быстро, на глазах, схватывалась, оборачивалась пленкой, а после — коркой.

С каждым новым надрезом из Нора выходило зло, обмениваясь на животворящий подвиг, хотя сам Нор уже почти умер. Добром же его напитывались казнители, трудившиеся во имя жизни многих и многих.

Горошины, полной невыспанных снов, не было.

А Солнце, непобедимое, сияло — шаг влево, шаг вправо, послушная скудная тень, но скрыться негде. Нам не было места в его блеске.

Старик и мальчик сидят на морском берегу. Старик перебирает четки из раковин. Мальчик делает вид, что вспоминает. На самом деле он смотрит на горизонт.

Кто-то сказал мальчику, что когда день сменяется ночью, в небе можно увидеть звезды. Это неправда. Но вечерами мальчик приходит к морю и смотрит на горизонт.

Ночь приходит в мир. Сразу становится темно и прохладно. Звезд нет, только искры планктона вспыхивают в темной воде. Старик шевелится и говорит:

— Время прошло. Рассказывай.

Мальчик вздыхает, переводит взгляд от горизонта к старику. Что горизонт, что старик — для мальчика они оба древние и непостижимые.

— Оахо Три Весла всю свою жизнь хотел странного, — начинает мальчик.

— Почему его звали Три Весла? — спрашивает старик.

— Потому, что в лодке он один стоил трех гребцов, — отвечает мальчик удивленно. Такие простые вопросы его обижают.

— Рассказывай дальше, — говорит старик.

— Он совершил много удивительных подвигов. Когда ему было только десять лет...

Я на время отвлекаюсь от них. Я люблю наблюдать за стариком, но время его жизни истекает. Я чувствую, что мне понравится наблюдать за мальчиком, но я не знаю, сколько ему отпущено.

В этом мире все зависит от меня. Все, кроме судьбы.

Я решаю посмотреть на звезды. Это почти так же интересно, как смотреть на людей. Почти — потому что звезды умирают реже. Я не видел их рождения,