Полдень, XXI век №4 2004 - Николай Викторович Горнов

...Поглядывая на машины, Марат монотонно приговаривал: «Сука. Сука».

Боговаров шел последним. Проходя мимо машин, он ударял костяшками пальцев по чему попадется; высовывались головы.

— А мы пошли, — сообщал Боговаров, и злое солнце двоилось в его очках, а косо обрезанная борода, казалось, была запачкана недельной яичницей.

Кто-то посылал его к черту, кто-то благословлял.

Глава 6

Их шествие сопровождалось разноголосым базаром.

Они провели на ногах день, затем второй, затем еще один, еще и еще; привалы, которые они устраивали через каждые десять, если верить придорожным столбам, километров, тоже приходились на дни, благо солнце не двигалось. Они многое повидали, но больше услышали.

Самую обильную пищу для разговоров на Ленте подавали сами разговоры: почему они дозволяются? В чем секрет этой незваной и непрошенной среды, откуда и шагу не ступишь, но волен зато бесплатно и досыта высказываться по любому вопросу? Эта тема звучала в самых фантастических переложениях, однако самого главного — неотвратимого финала, уготованного вечным сверкающим днем, — старались не касаться и обходить стороной, как непристойность.

— А как же нагрузка? — раздавалось вокруг. — Тут будет поболе сотни Эрланг.

— Не влияет, — отвечали далекие друзья с тяжелой уверенностью, хотя и не до конца понимали, о чем идет речь.

Но при этом всеобщем и малопонятном интересе какая-то женщина, попавшаяся разведчикам в пути, без устали мотала головой и повторяла одно и то же:

— Но это всего лишь коляска. Это не машина. Это даже не велосипед, это коляска.

В детской коляске, которую она крепко придерживала рукой, было тихо.

За рулем синенькой «ауди» разворачивалась баталия. Изможденный мужчина в несвежей рубашке с закатанными рукавами прижимал «трубу» щетинистой щекой и вяло отсчитывал клеточки, сражаясь с собеседником в морской бой.

В новенькой «девятке» совокуплялись, но делали это дрябло, бессонно.

— Некоторые мухи откладывают яйца даже на липучке, — поделился званием Боговаров.

— Вы плохо разбираетесь в последовательности событий, — презрительно возразила Тамара. — И это по удивительно.

— А на что это вы намекаете? — Боговаров обнажил зубы в улыбке, хотя любому было понятно, что эта гримаса не соответствует эмоции: такое происходило с Боговаровым постоянно; казалось, его лицо выбирало себе мимику наобум, не считаясь с чувствами.

Тамара промолчала. Она вытерла пот и продолжала идти. С чувством ровного ужаса она глядела на спину мужа, взопревшую: тот никак не поспевал за братом Гаутамой и неожиданно прытким Торомзяковым, которые знай себе топали, напоминая несокрушимых коммандос.

Процессия дошла до обугленного вертолета, окруженного грудой автомобильного лома («Значит, все-таки был вертолет, — заметил Гаутама Гауляйтер, — но как же его притянуло?») Они прошли еще чуть-чуть и задержались возле вишневого «москвича»: тот оказался первым в разорванной череде машин, уцелевших после падения небесного тела. Владелец, по виду — из дрессированных менеджеров, рассказал лишь, что геликоптер сорвался с небес внезапно, подобно умершей птице, наполовину добравшейся до заветного днепровского берега. Больше никто ничего не знал, и других вертолетов не видели.

— Наверное, передавали, пока я кемарил, — в голосе Торомзякова сквозило неподдельное огорчение. — Я бы знал.

— Отчитайся за нас, — приказал водителю Марат. — Так и передай: ничего радостного.

Экспедиция, чтобы не тратить времени на разговоры, взяла себе за правило обращаться к водителям напрямую; хотя отчет о ее продвижении постоянно порхал по Ленте и будоражил фантазию, личные впечатления представляли особую ценность.

— ...Прогорают костры, ковылем дыша... Только я и ты, говорит душа...

— ...Инородство воспринимается на молекулярном уровне через разницу в биополе...

— ...Я закрываю вам номер. Вы — пещерный, фашиствующий гад, вам не место на Ленте...

— ...Передайте другим: Сантаклаус организовал закрытое сообщество по вопросам геополитики. Набил себе в память десяток номеров и общается с себе подобными по замкнутому контуру. Вы можете себе представить, какие вещи там говорятся...

— ...Верблюжонок! Я люблю тебя!..

— ...Давайте, господа, сортиры строить. У кого какие мысли? Это же невозможно терпеть...

— ...С точки зрения метафизики наше положение поддается аналоговому анализу... С точки зрения диалектики оно беспрецедентно...

— ...Здесь одностороннее движение. Вы понимаете? Одностороннее. Не цепляйтесь к словам — я вижу, что движения нет...

Брат Гаутама Гауляйтер, не снижая скорости, вдруг взбросил руки и резко их уронил:

— Нет! — объявил он, обернувшись к попутчикам. — Это что угодно, но не смирение. Я не могу понять...

— Мы еще не освоились и не привыкли, — сказал Торомзяков, придерживая скачущее сердце. — Мы были в хвосте. Хотели вырваться, как вырываются свежие мухи... — Он бросил взгляд в сторону кравшегося Боговарова. — Мне все больше хочется бросить эту затею... сесть и разговаривать разговоры.

Эта реплика стала проблеском в затуманенном сознании старика. Торомзяков понемногу сходил с ума. Он называл себя Джулией, прикрывался от солнца и пронзительно вскрикивал: «Лента! Пестрая Лента!».

...Двое мужчин, обезумевших от духоты, вытаскивали на самое солнце хрипящую, грузную старуху. Ее платье зацепилось за невидимый предмет в салоне и не пускало.

Брат Гаутама на ходу перекрестил этих людей на какой-то своеобычный манер.

Они прошли мимо, ибо ничем не могли помочь, как не смогли через пару сотен шагов утешить девчонку, с которой случилась обычная для этого места истерика. Она была дорожной проституткой, минетчицей; подсела в машину и теперь не могла выбраться с Ленты: «Меня-то за что? Меня-то за что? — орала она, раздирая себя. — Я вообще ни при чем, у меня отродясь машины не было, пустите меня, гады, я хочу домой!».

— Проституция сродни национализму, — Боговаров поднял палец, подчеркивая важность своей неожиданной и парадоксальной мысли. — И там, и там востребовано необработанное сырье.

— Вы безжалостный человек, — вздохнул Гаутама Гауляйтер и поднял руку для нового знамения.

Боговаров поднял обе руки, но только затем, чтобы ими развести:

— Вы не задумывались, почему дауны добрые? Нет? А вы задумайтесь.

Гаутама покачал головой.

...В продолговатом «де сото» четверка заросших свиной щетиной молодчиков демонстративно не отвечала на звонки, которых им, кстати сказать, и не поступало. Они резались в карты.

Ископаемая «победа» размеренно докладывала:

— Нота, которую подал Царьград, ничего не решает... Девяностопроцентный износ оборудования...

В новеньком «рено» кто-то умер. «Рено», не спрашиваясь, включил сигнализацию и завыл по покойнику, потому что собак не осталось.

— Ну, что ты плачешь, — пробормотал, проходя мимо,