Полдень, XXI век №4 2004 - Николай Викторович Горнов

Поликарп аплодирует очередной комедии Аристофана, хоть и не знает толком, что за постановка, хороша ли: к началу он опоздал, опоздал и к середине; подоспел лишь на финальные аплодисменты. (Вот вам и рука на пульсе!) Поликарп кажет автору этих строк большой палец, который лишь секунду пребывает поднятым, а затем медленно переворачивается вниз, как бы пригвождая длинным заострённым ногтем чётной девяносто восьмой руки к полу: не язви!

Указательный палец девяносто девятой руки Поликарпа лежит на спусковом крючке стартового пистолета. Движение — и стремительные колесницы сорвутся с места, полетят по гипподрому, вздымая шлейфы пыли. Поликарп поставил в этом забеге на чёрную, как сама ночь, молодую норовистую кобылу Нюкту. Соперницы по забегу у Нюкты более чем серьёзные. Поликарп азартен — дымок от сгоревшего пироксилина ещё не рассеется, а он уже бросит пистолет и примется азартно свистеть в два пальца. Ходу, Ноченька! Ходу!!

Сотой...

Домыслите.

* * *

Они не достанут меня здесь. По крайней мере, очень хочется на это надеяться, потому что убегать у меня больше нет сил. Выше моего этажа только небо, лестницы вниз обрушены. Мне придется быть очень умеренным и экономным, чтобы как можно дольше протянуть на припасах, которые удалось перенести сюда до того, как меня обнаружили. Жаль, что я не успел прихватить больше... Жадность, опять жадность! Почему люди ничему не учатся — даже на собственных ошибках? Ведь меня могли еще долго не найти, если бы я не выбрался за очередной долей провизии среди бела дня, вместо того чтобы подождать сумерек. Правда, мне почудилось, что мои враги уже уехали: ведь я ясно слышал вдали затихающий звук моторов! Но, как оказалось, уехали не все...

Они еще и сейчас внизу, под моими окнами, соображают, как бы сподручнее до меня добраться. Зря напрягаетесь, голубчики! Лестница, которую я взорвал, была последней, по отвесной стене вы на такую высоту не взберетесь, а летать на мотоциклах невозможно. Как же я ненавижу вас вместе с вашими мотоциклами! А заодно и с вашими глупыми вечно хихикающими телками, и с напяленными в любую погоду темными очками, и сальными тряпками, которыми перевязаны ваши не менее сальные волосы. Безжалостные, выряженные с варварской пестротой куклы — вот кто вы такие! Варвары, людоеды!

Нужно успокоиться. Опять колет сердце, опять ноет спина. Этак я умру здесь без посторонней помощи — на радость молодым стервятникам, поджидающим внизу. Интересно, был кто-нибудь на лестнице, когда она взорвалась? Никогда за всю свою жизнь я не желал кому-то смерти по-настоящему... Или желал? Ну, может, было раз или два... Но так сильно — никогда! Надо же, какая мерзость. Как представлю, что кого-то разорвало взрывом на куски. На кровавые ошметки. В клочья. Бр-р-р! Так ему и надо.

На самом деле, мне давно пора лежать в земле — возраст обязывает. Я обуза для общества, у меня ведь даже нет родных. Впрочем, как раз этому я и рад больше всего, потому что все мои знакомые старики, у кого родные были, повели себя более чем странно — все как один пожелали эвтаназии! Кто бы мне сказал еще год назад, что майор Кротченко вдруг захочет умереть, я бы не поверил. И про других бы не поверил, и был бы совершенно прав. Эти сволочи — наши дети (фигурально выражаясь, конечно, потому что у меня-то детей нет и не было) — уже не считают нужным скрывать, как далеко зашел их гуманизм в отношении собственных родителей. Мне самому незадолго до отправления в Бастион довелось посмотреть передачу, в которой ведущий со слезливым пафосом рассказывал о том, что добровольный отказ от жизни, дабы не обременять потомков необходимостью ухаживать за немощными родителями, — это настоящий героизм. Так и вижу доченьку Вадима Кротченко: «Папочка, ты же всегда был героем! Давай, прояви мужество еще разочек, чтобы мне не пришлось выносить за тобой горшки!» Мерзкая корова! Нисколько не сомневаюсь почему-то, что все случилось именно так. Представляю, каково было майору. Как хорошо, что у меня нет ни детей, ни внуков! Это же только вообразить, что мой собственный внучок явился бы сюда охотиться на меня...

Не выдержал, высунулся в окно и крикнул тем, кто был во дворе:

— Уроды! Ненавижу вас!

Они в ответ заорали, заулюлюкали... Кто-то из них выстрелил и разбил стекло. Мне порезало лоб отлетевшим осколком, так что я пожалел о своей неосторожности. Тем более что еще сильнее закололо сердце.

Решил плюнуть на преследователей (все равно им пока до меня не добраться) и осмотреться. В конце концов, мне здесь жизнь доживать, если эти придурки не исчезнут раньше, чем у меня закончится еда. Да если и исчезнут — лестница-то взорвана... Лучше не загадывать дальше, чем на несколько дней вперед.

* * *

Смех смехом, но это, оказывается, библиотека. Оказывается, в таком заведении, как Бастион, и такое есть. Она даже занимает весь верхний этаж. Оказывается. Для кого она, интересно? Насколько я помню, старики вроде меня, которых отправили в Бастион доживать (по крайней мере, так было написано в муниципальном контракте), понятия не имели, что здесь такая уйма всевозможной информации. Бастион — бывшая крепость на изрядном расстоянии от города, ее фундаменту уже, наверное, около тысячи лет. Понятное дело, сверху давно все перестроено и модернизировано, и каких только заведений здесь не размещалось! Последним был приют для престарелых, который просуществовал меньше года. Возможно, библиотека осталась здесь с каких-то более ранних времен. Но кому пришло в голову загнать хранилище на самый верхний этаж, куда даже лифт не поднимается? Я давно уяснил, что случайных совпадений в таких вещах не бывает. Все продумано, все кем-то зачем-то придумано. Теперь только уже не разберешься, кем и для чего. Хотя, все ведь может быть очень просто: библиотека оказалась никому не нужна, вот ее и выперли в самое невыгодное место. И последним постояльцам Бастиона все равно было не до нее... Ну кому, скажите на милость, может под самый конец жизни потребоваться Платон? Или господин Рильке? Или господин Зигмунд Фрейд? Старому человеку и так давно все ясно в этом мире, а