Полдень, XXI век №4 2004 - Николай Викторович Горнов
Нашел раздел с музыкальными записями и все утро гонял классику, чтобы не прислушиваться к стонам и царапанью в коридоре. Согрел воду, заварил кофе, хотя он мне вреден. Кому какое дело, в конце концов? Все равно я умру здесь, на самом верхнем этаже Бастиона, потому что выхода отсюда нет.
Слушал Чайковского и Рахманинова. Сам не понял, почему заплакал. Потом разобрался: они совсем не знали жизни. Как можно было писать такую музыку в мире, стремящемся к самоуничтожению? Впрочем, в их время, возможно, это было не так заметно, как сейчас... Почему нельзя туда вернуться? Нет, лучше спросить по-другому: почему нельзя было там и остаться? Ведь звучала же музыка, говорящая о красоте и порыве к чему-то светлому, были книги, картины, стихи... И какой толк вышел человечеству от всего этого? Никакого. Тогда зачем все это вообще?
Не выдержал, после обеда выглянул в коридор. Шакал прополз очень мало и лежал неподвижно. Я уж было решил, что он мертвый, но потом заметил — нет, дышит. Отвратительное зрелище! И включил Шнитке, чтобы забыться.
После очередного музыкального сеанса в который уже разя посмотрев в окно. Уроды никуда не делись, жгли костры, жрали и пили. Приглядевшись, понял, что куча тряпья, лежащая неподалеку от общего круга, это труп. Видимо, тот, кого вчера задивило балкой. У них труп, у меня — потенциальный труп. Интересно, они хоронят своих? Пока незаметно, что бы кто-то был озабочен этим делом. Понятно, что кремировать приятеля и замуровать урну с эго прахом на асфальтовом кладбище, как было принято в Бастионе, они не сумеют: слишком хлопотно. Даже я полтора месяца назад ограничился тем, что снес тела убитых в подвал и завернул в черные мертвецкие мешки... Ну, хоть бы зарыли из гигиенических соображений! Радует, что они, пусть на время, забыли про меня.
Забыли, как же! Натащили к вечеру вонючих дымовых шашек (я знаю, где они их взяли — в кладовке на втором этаже), свалили на лестнице ниже взорванного пролета и подожгли. Дым, естественно, полез в библиотеку. Пришлось открыть все окна, отчего стали слышны дикие вопли внизу, во дворе. Уж как только меня не оскорбляли эти дикари! Каких только способов разделаться со мной не выдумывали! Я, конечно, понимал, что это всего лишь психическая атака, это они просто злятся, что не могут добраться до меня. Но все равно чувствовал себя отвратительно. От дыма было трудно дышать и болела голова. Странно, что они не разыскали каких-нибудь отравляющих веществ. Видимо, такие вещи в Бастионе запирали еще надежнее, чем спиртное.
Я сидел у окна и хватал ртом свежий воздух с улицы, когда заметил, что дым из соседнего зала пошел гуще. Побежал проверить. Дверь в коридор оказалась открыта! Мой недобитый Пятница не умер и не задохнулся, а добрался до зала. Теперь он лежал на пороге, не давая мне закрыть доступ дыму. Поколебавшись, я решил, что быстрее и легче втянуть его внутрь, чем выталкивать обратно в коридор. Втащил, прислонил спиной к стене и только тут обнаружил, что глаза-то у него открыты! Не думаю, что он связно соображал, и уж наверняка уверен, что он меня не узнал. Видимо, принял за кого-то из своих и опять стал мычать. Я не выдержал и дал ему воды. Он пил так жадно, что половину пролил. Где я напасусь на него питья, интересно? Зачем я вообще его сюда втащил? Теперь точно хлопот не оберешься. Лучше бы раненую собаку подобрал, честное слово. К животным у меня всегда было гораздо больше сочувствия.
В результате всю ночь дышал дымом и ходил смотреть, не помер ли Пятница. Мог бы и не беспокоиться: живучесть у него поразительная. На всякий случай проверил, нет ли у него оружия. Не нашел, хотя это ничего не значит. Когда он приходил в себя, я несколько раз поил его, стараясь экономить воду. Все равно много пропало. Умыл ему лицо, чтоб было не так противно смотреть. Царапины на лбу и на щеках, синяк на скуле — вот и все внешние повреждения. Открытых переломов не видать. Скорее всего, только сотрясение. Хотя какой из меня диагност? Всю жизнь работал оператором почтовых автоматов...
* * *
Под утро задремал от изнеможения, хотя точно знал, что проснусь с жуткой головной болью. Получилось еще хуже: подонки устроили внизу кошачий концерт, явно стараясь мне досадить. Орали и визжали так, что даже на моем этаже уши закладывало. Я разозлился, плюнул на свою головную боль и врубил почти на полную мощность одну из баховских фуг. Нарочно распахнул окна пошире, чтоб эта орда во дворе не упустила ни одной гениальной ноты. Прошло совсем немного времени — и дикари принялись палить из стволов, не выдержав пытки религиозным экстазом. Вот что делает высокое искусство!
Пошел глянуть, как там мой Пятница. Обнаружил, что он уже довольно прямо сидит у стенки и смотрит перед собой с суеверным ужасом. Слушает Баха. Да, дружок, тебе можно только посочувствовать: это не барабаны племени мумба-юмба, под которые ты привык скакать. Подожди, вот окрепнешь, я тебе включу Карузо или Паваротти...
Когда он понял, что я — это я, то попробовал вжаться в стенку. У него на лбу выступил пот, я даже не сразу понял, что это от страха. Что ж, все резоны бояться были. Никаких теплых чувств я к нему не испытывал, а пистолет у меня из старых, его не спрячешь так просто под пиджаком или курткой. Неудивительно, что бедный шакал решил, будто я пришел его убивать. С большим изумлением посмотрел на консервированный сок, который я ему принес. Сока мне было жалко, но я слышал, что есть твердую пищу при сильном сотрясении мозга трудно — все назад выходит. А нужны же этому уроду