Нехороший дом - Александра Назарова

* * *

© А. Бодрова, О. Васепова, Н. Долгова, А. Кавалли, М. Кори, Д. Кулманакова, Н. Ларионова, М. Лимонова, Л. Менькова, А. Назарова, О. Огнева, Д. Санжапова, М. Сапожникова, 2026

Иллюстрация на обложке © maimairon, 2026

© Издание, оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2027

Жизнь на Марсе есть. Просто не такая, как многие думают. Если бы у Кати спросили, что значит быть пришельцем на Марсе, она бы ответила.

– Эва как расселась! Прямо императрица Екатерина Петровна. – Бабушка прошаркала в комнату, наполнила ее густым запахом сладкого чая с малиной. – А что это мы тут впотьмах сидим, что обед не кушаем? Я тебе макарончики с песком сварганила.

– С сахаром, ба. – Катя закатила глаза. – Никто не говорит «с песком».

– Как это никто? А я что же? – Бабушка сощурилась. – Постой-ка, ты что же это, матку ждешь?

Лицо ее вдруг потускнело, осунулось. Катя разозлилась.

– Мама приедет, ясно? Она обещала, сегодня же. – Слова «мой день рождения» застряли в горле. Катя закрыла дневник, заперла на ключ – золотой, крохотный, с полмизинца – и пошла на кухню. Макароны и правда дымились на столе, золотисто сверкали сахаром. Катя взяла вилку, повертела в руках. И все-таки что бы она ответила, если бы у нее спросили, каково быть марсианкой?

Бабушка учила, что у всего есть светлая и темная сторона. Катя искала светлую сторону своей новой, марсианской жизни, честно искала, но так и не нашла. По правде говоря, она бы отдала и Марс, и другие планеты Солнечной системы за приезд мамы.

Часы показывали час дня. Мама говорила, что будет к одиннадцати.

Катя подперла щеку рукой. Первые декабрьские дни выдались морозными, на окне расцвели снежные узоры, засверкали празднично сахарной глазурью. Только вот внутри у Кати было темно-темно, что хотелось рыдать. Но глаза, как назло, оставались сухими. Видно, в десять Катя совсем разучилась плакать.

А может, просто забыла слезы, все-все, до самой последней, самой крошечной слезинки, у мамы, когда уезжала от нее навсегда. На-все-гда. Смешное слово. Какое-то ненастоящее. Как это можно что-то сделать навсегда, когда даже жизнь – и та ничего общего с этим глупым «всегда» не имеет?

Скрипнула дверь, пахнуло колючим морозом.

– Что это вы с бабулей в разных комнатах сидите? – Егор появился на пороге кухни, прислонился к дверному косяку. – Опять поссорились? А торт кто есть будет, а? – Он поставил на стол пакет.

Старший брат был высоким, даже слишком высоким для своих семнадцати. Бабушка говорила, что он красивый, как артист, но Катя ей не верила. Она смотрела телевизор и видела, что никто на экране и рядом не стоял с Егором.

– Ни с кем я не ссорилась. Я жду маму, вот и все, – сказала Катя. – Приедет, тогда и торт будет.

Егор потемнел лицом:

– Маму? Серьезно?

– Да! – Катя вскинула голову. Она ненавидела, когда Егор смотрел на нее так – с жалостью, как на умирающего котенка. Ненавидела, ненавидела, ненавидела!

Но брат сделал еще хуже, потому что заговорил особым, мягким голосом – таким бабушка умоляла выпить лекарства, когда Катя тяжело заболела:

– Ты пойми, мама просто человек такой. Организовала тут, у бабули, свалку ненужных детей. Сначала меня сюда отправила, теперь те…

– Неправда! – Катя вскочила, опрокинула тарелку с макаронами. Случайно, конечно, но стыдно стало так, будто нарочно. Осколки разлетелись по всей кухне, из комнаты заохала бабушка.

– Неправда, – повторила Катя шепотом. Слова брата жгли изнутри, не давали дышать, хотелось передать боль обратно, перекинуть, как мячик. – Может, это ты маме не нужен. – Катя посмотрела на Егора. – А я – другое дело.

Брат вздрогнул, будто от удара:

– Знаешь, что такое семья?

– Мне уже двенадцать! Я не глупая! – Катя топнула ногой.

– Да не в уме дело. Ты всю жизнь прожила с мамой, а она. – Он осекся. – Так вот, семья – это те, кто тебя любит не за что-то, а просто так. Те, кто готов быть с тобой здесь и сейчас. – А потом развернулся, бросил: – Буду поздно, ба, мозги проветрить надо. – И ушел.

В доме стало тихо. Пакет с тортом так и остался стоять на столе. Сквозь пластиковую упаковку горела красным надпись: «Еще один год на Марсе! Поздравляю!» Это была их шутка, только их с братом. Катя закрыла лицо ладонями. Заплакать бы навзрыд, так, чтобы все плохое и страшное ушло со слезами.

Но не вышло.

* * *

Ночь накрыла Торжок густой темнотой, а Егор так и не вернулся. Катя просидела до позднего вечера в комнате, бабушка – на кухне, смотрела телевизор. Мама не отвечала ни на звонки, ни на эсэмэски. Это был самый неденьрожденческий день рождения из всех.

Лучший праздник случился, когда Кате было пять. Тогда она впервые увидела Егора. Тогда Катя еще жила на своей планете. Она всегда знала, что у нее есть брат. Мама говорила, что он «неуправляемый», «сложный», «непослушный». Что она с ним «намаялась» – Катя тогда не поняла, при чем тут май. Что Егор «не ребенок, а бесенок». Что его пришлось отдать.

Катя радовалась. Она совсем другая, а значит, мама никогда и никому ее не отдаст.

На Катины пять лет мама устроила праздник в кафе. Собрала подруг и своего тогдашнего «мужа» – на самом деле он был ей не муж, но она почему-то все равно так его называла. Катя надела платье в тон маминому – красное, как малиновое варенье. Или свежая ранка. Платье неприятно шуршало и сжимало шею тугим высоким воротничком, но мама улыбалась:

– Ты прямо Барби!

Катя улыбалась в ответ. Какая разница, что платье неудобное, главное – оно нравилось маме.

Когда официант вынес торт – малиновый, с пятью шоколадными мишками, – в кафе появились бабушка и Егор.

Катя, конечно, сначала не поняла, кто это. Бабушка подошла, подвела Егора и представилась. Сказала, адрес дала соседка мамы. Воцарилось молчание.

А потом мама разозлилась. Сказала бабушке, что без спросу не приезжают, и убежала плакать в туалет.

– Пойдем, взрослым не до нас, – шепнул Егор, помог Кате надеть куртку с