Нехороший дом - Александра Назарова

– А ты откуда? – спросила она. Вопрос прозвучал глупо, невпопад, но Егор улыбнулся:

– С другой планеты. Тебе бы там вряд ли понравилось.

– Ты пришлец? – Катя раскрыла рот. Тогда она еще не умела выговаривать «пришелец», но знала, кто это. Мамин «муж» любил смотреть передачи про НЛО.

Егор не ответил, но Катя сразу его зауважала. У нее, значит, был не просто брат, а самый настоящий инопланетянин. Существо из другого мира!

Шел снег, белый и мягкий, они принялись лепить снеговика и болтать, как самые обычные земляне, и стало так хорошо и правильно, будто брат всегда был рядом. Будто он – лучшее, что с Катей случалось. Будто они один человек, по какой-то непонятной глупости разделенный надвое.

Ни мамины слезы, ни крики ее «мужа» – ничто не смогло испортить тот день рождения. А теперь? Зачем Катя поссорилась с братом? Сама себе испоганила день. Сама, сама, сама. Наверное, Катя все-таки тоже «не ребенок, а бесенок». Не заслужила праздника.

Поэтому мама и не приехала.

* * *

Время ужина прошло, а в животе урчало все неприятнее и громче. Катя вышла на кухню. Бабушка выключила телевизор.

– Эва кто пришел! Екатерина Петровна пожаловали. – И засмеялась, совсем не злобно, так, что Катя улыбнулась, а внутри потеплело. – Правильно сделала, что пришла. Нельзя же унывать-то вечный век. – Бабушка встала, засуетилась. – Сейчас накормим тебя… – Открыла холодильник. – Котлетки вот рыбные со вчера есть, пюре и.

– А можно торт? На ужин?

Бабушка посмотрела на Катю, нахмурилась, а потом вдруг подмигнула:

– А почему бы и не торт! Сегодня твой день, так что извольте, царица-матушка. – Достала торт, тот, который Егор принес, и разрезала. Кате достался кусок с «Ма». Ма как Марс, как мама, как куча других, куда более сложных и одинаково загадочных слов.

Темнота за окнами казалась живой. Рябила снежинками, как испорченный телевизор, приникала к окнам, заглядывала в дом. В Катю. Сложно объяснить, как это – заглянуть внутрь человека, да и вслух такое прозвучало бы глупо. Но Катя чувствовала, как заоконное черное ничто всматривается в нее, в самое сердце.

Вдруг темнота, как собака, чуяла, что Катя тут, в Торжке, чужая? Или, может, она знала что-то о Егоре, потому и смотрела так пристально? Обычно брат так не задерживался, даже когда злился. Что, если. Нет, прервала себя Катя, не надо думать о плохом, а то, как сказала бы бабушка, можно беду накликать.

– Ба, а расскажи сказку, – попросила она.

– Эва какая, то губы дует, то сказку ей подавай! Да и взрослая ты уже девка-то. – Даже когда бабушка пыталась казаться строгой, у нее это плохо получалось.

– Ну пожалуйста! – Катя взяла себе еще кусок торта. – А я чай свежий сделаю.

Бабушка поправила пояс из собачьей шерсти, уселась за стол.

– Ну, про что рассказать-то? – спросила.

Катя выдохнула, досчитала до трех и прошептала:

– Про завод.

Это слово она всегда произносила вполголоса. Завод Каттербахов стоял на берегу реки Тверцы в центре города, впрочем, от завода там было одно название. Так, руины красного кирпича, сводчатые и гулкие, и все. У Каттербахов собирались местные подростки и бездомные, ютились брошенные собаки. Катя про себя называла руины «замком». Заводы в ее представлении выглядели совсем иначе, в Москве так точно. Впрочем, здесь, на Марсе, все было чудным.

Сказка про завод у бабушки всегда звучала одинаково. Много-много лет назад семья Каттербахов купила землю в Торжке и переехала в эти края. Они жили дружно, все делали вместе, любили свое дело и друг друга, а потом грянула революция и закружили холодные ветра перемен, смели прежний уклад. Каттербахи все потеряли. Семья уехала в Германию, остались только молодой наследник, Альберт Каттербах, и его младшая сестра Луиза.

– Почему они не последовали за остальными? – спросила Катя почему-то шепотом.

– Поди разбери, – вздохнула бабушка, – Да только говорят, что место это, где завод стоит, зачарованное, в стародавние времена капище там было. Просто так от него не уедешь. Не всех оно, значит, отпустило. Альберта и Луизу себе оставило.

– И что с ними стало? – спросила Катя, хотя уже знала ответ. Вопрос был частью игры. Ритуала, где Катя каждый раз заново пугалась, а бабушка – пугала.

– Все бросили Каттербахов. Никто с ними знаться не хотел, больно знатные были да сытно жили слишком до семнадцатого года. Альберт умер от голода в 1924-м, а Луиза исчезла. Раз – и все, испарилась девка. Много слухов ходило. Одни говорили, сбежала, другие – утопилась. А моя матка, – бабушка понизила голос, – сказывала так: не выдержала Луиза смерти брата, она-то ее и испепелила.

– Как это? – Про испепеление Катя слышала впервые.

– А так это, – улыбнулась бабушка. – Горе-то – оно как пожар, сжигает дотла. Вот Луиза и сгорела. Обратилась призраком, поселилась в руинах отцовского завода, срослась с ними намертво, стала их душой и сердцем. Некоторые ходят к ней просить о чудесах всяких. Чьи-то желания она исполняет. Чьи-то – мимо себя пропускает. А бывает так, что в обмен на исполнение мечты забирает жизнь. Вот почему соваться в руины – себя не любить.

А зачем вообще себя любить, хотела сказать Катя, но промолчала. Как-то раз она уже спросила об этом, а бабушка расстроилась, даже слезу пустила. Потом, когда Катя ушла спать, они с Егором допоздна шептались на кухне про маму и ее «московское воспитание».

– Ну все. – Бабушка хлопнула себя по коленкам. – Вот и сказочке конец, как говорится. Вставайте, Екатерина Петровна, и пожалуйте умываться. А я на кухне приберусь.

Катя сделала, как ей сказала бабушка. Пока она чистила зубы в ванной, по спине то и дело пробегал холодок. Кто-то будто смотрел на Катю. Кто-то невидимый. Кто-то, проникший в дом из царства заоконной темноты.

И этот кто-то вряд ли был Кате другом.

* * *

Ночью Катя не могла уснуть. Ждала Егора, смотрела в потолок и думала о маме.

Думала, думала, думала.

Мама учила Катю быть красивой. Красивой – это значит не есть на ночь, делить еду на хорошую и плохую, несмотря на то что хорошая – вся, как назло, скучная и пресная, а плохая – вкусная до слез.

Мама учила Катю нравиться другим, особенно – новым папам. Новые папы возникали раз в полгода, иногда – раз в год, если кто-нибудь из старых задерживался. За семь лет, что Катя себя помнила, она познакомилась с десятью мамиными «любовями на всю жизнь». Чтобы нравиться новым папам, надо было притворяться, что ничего, совсем-совсем ничего не умеешь.