49 ночей в салоне «Камелия» - Сури Ко

– Значит, будем считать, что настало новое утро, новый год.

– Если съесть ттоккук, это прибавляет год к возрасту, – заметила Сунджа. – Здесь, однако, возраст больше не имеет смысла – вот это хорошо.

Чхансу расхохотался, а Дуёль, подняв миску, сделал глоток горячего бульона.

– Ттоккук напоминает мне о наших близнецах, Чжангуне и Чжанми. Они могли съесть по три миски каждый. Жили мы у пожарной части, и по дороге я часто проезжал мимо нашего дома, останавливаясь на светофоре. Если повезет, они видели меня и кричали в окно: «Папа! Ма Дуёль! Здравствуй!» – и махали руками.

Дуёль засверкал улыбкой.

– Тогда я опускал окно и махал им в ответ. Пожарная машина большая, красная и выглядит внушительно, поэтому дети думали: «Папа такой крутой!» В те минуты вся усталость и заботы будто таяли. Надо было держаться и кормить своих. Я чувствовал себя как тигр. Однажды я помахал им целых пять раз за день. Но был ли я действительно хорошим отцом? Хм, этого я не знаю. – Его голос на мгновение стал печальнее. – Я не смог остаться рядом с детьми. Даже первого января мне пришлось выезжать. А дети, представляете, съели по три миски ттоккука! – сказал Дуёль, и голос его дрожал. – Одна миска – один год, значит, три миски – три года. Спрашиваю: «Зачем вы хотите так быстро подрасти?» – «Если вырастем, будем видеть из окна, не вставая на цыпочки». И только тогда я понял: они всегда поднимались на цыпочки, чтобы увидеть меня. В тот день по дороге на работу я остановился на светофоре, а они кричали: «Папа! Папа!» – и махали руками. Цвет светофора сменился, я направился к пожарной части, и вдруг меня прорвало слезами. Я так редко видел их даже в праздники, но они все равно стояли на цыпочках и ждали меня. Просто чтобы увидеть. И они всегда говорили: «Папа, ты самый классный. Мы тебя любим. Просто потому, что ты наш папа». Вы знаете, я впервые в жизни осмелился принять такую любовь.

Дуёль глубоко вздохнул и, зашмыгав носом, покачал головой.

– Говорят, есть нисходящая любовь, но нет восходящей. Однако когда становишься родителем, понимаешь: любовь детей к родителям сильнее всякой другой. Кажется, всю жизнь мы получаем лишь то, что дает нам ребенок.

Покхи мягко похлопала его по плечу, а Чхансу заговорил тихо, почти шепотом:

– Я слишком рано лишился жены. Люди говорят, что вдовцу тяжело в одиночку, но наш Ходжун… Я воспитал его сам. Он с детства был самостоятельным, обошелся без юношеского бунтарства. Мы вдвоем ужинали каждый вечер после работы в обувной мастерской. Мужской ужин: простая еда, немного разговоров. Потом чуток телевизора и сон, который забирал меня на месте. И сын шептал: «Папа, иди спать». Я понимал, что должен лечь, но не мог пошевелить и пальцем. Засыпал прямо стоя. А потом он снова подходил: «Папа, неудобно спишь, ложись». И так несколько раз. В конце концов, когда я входил в комнату, опираясь на его плечо, сон исчезал. Странно, но мне нравились его заботливые придирки.

– Моя дочь тоже говорила: «Мама, иди спать».

– Наши дети тоже: «Папа, ложись».

Покхи и Дуёль кивнули друг другу, а Чхансу продолжил спокойно:

– Ходжун – прекрасный сын. Никогда не огорчал меня. Раньше он много смеялся, как его мама, а потом стал похож на меня: сдержанный, упрямый. Но он усердный и честный. Я ничего не сделал, а он сам учился, пошел в университет, в армию, на работу. Женился, у них родилась красивая дочь. Но, увы, как и я, он рано потерял жену. И сказал мне: «Папа, давай жить вместе». Я не знал, как отреагировать, не понимал, через что проходит сын: больно ли ему, грустно ли, одиноко ли. От этого становилось тяжело и обидно. Когда я возвращался с ночного дежурства, Ходжун спал на диване при включенном телевизоре. Я говорил: «Ложись, отдыхай», – а он безмолвно кивал. Я не мог даже разбудить его, когда пора было отправлять внучку в детский сад. В конце концов я подтягивал ему одеяло и тихо смотрел на его уставшее лицо. Моему сыну было так тяжело спать, а я не мог помочь… Мне так жаль.

Все впервые услышали, что у Чхансу на сердце. Старый отец и сын, сам ставший отцом, были так похожи. Они смотрели на чужое спящее лицо с сердцем, полным тяжести, заботы, обиды и любви.

– Человек обязан быть счастливым? – спросил Вону.

– Когда я впервые пришла сюда, то подумала, что люди живут не ради счастья. Я с этим согласна. Смысл жизни – не просто быть счастливым. Мы существуем ради того, чтобы делиться друг с другом. Быть рядом не только в радости, но и в горе с тем, кто важен. И это чувство – забота, признание, сострадание – особенная любовь, которой обладаем только мы.

Чхансу молча кивнул, и Сунджа продолжила:

– Забавно, правда? Мы все когда-то были детьми, а дети так уязвимы. И даже если не родственники, кто-то все равно заботился о нас, пока мы росли. Даже в те моменты, что мы не помним, кто-то любил нас. А мы так легко забываем, что были любимы. И это удивительно, ведь даже в детстве мы уже отдавали любовь.

Ису взяла с полки пластинку.

– Это пьеса «Грезы» Шумана, название значит «мечта». Он посвятил ее своей любимой Кларе. Говорят, она сказала: «Иногда ты кажешься мне ребенком», – и Шуман вдохновился ее словами. Он написал эту музыку, вспоминая поэтичное детство и мечтая о будущем с детьми, похожими на нас. Мелодия о прошлом и любви, что еще впереди. Слушая «Грезы», можно вспомнить свои мечты.

И вот на пластинку опустилась игла, и медленная, нежная мелодия пианино заполнила комнату.

Разделив горячий ттоккук, гости салона «Камелия» почувствовали тепло внутри. После темной ночи вновь видя знакомые лица, каждый ощутил заботу, испытал сожаление, любовь и благодарность. Эти чувства, которые нельзя объяснить словами, были настоящей любовью. Когда воспоминания улеглись, осталась лишь одна, самая теплая память. И зал наполнился мягким светом.

Солнечные лучи проникли в гостиную, ослепительно яркие и уютные. Этот свет обнимал со спины, словно говоря: «Мы открыли любовь, скрытую от вас во мраке». И каждый, закрыв глаза, почувствовал тепло и счастье.