Плотоядный: Вожделение плоти - А.К. Хёртс

я постоянно был свидетелем жестокостей, которые эта свинья с ним творила. Парень всегда смотрел на меня с такой надеждой, будто верил, что я могу его спасти, что, конечно, полная чушь. Как я могу кому-то помочь, если сам в плену и безоружен? Единственное хорошее в новой ситуации - то, что я избавился от оков. Хотя теперь я мог бы отвернуться, я обязан Кевину не спускать с него глаз, даже если то, что я вижу, вызывает у меня рвотные позывы. Я убеждаю себя, что все кончено, что, по крайней мере, это было быстро, что он не слишком долго мучился. Но внутри я знаю, что он мучился слишком долго. Все время своего плена он страдал, его калечили, насиловали, использовали.

Наконец я могу отвернуться от происходящего. Я сползаю на пол прямо у стеклянной стены, закрываю глаза руками и плачу. Такое чувство, будто открылись шлюзы, которые до сих пор сдерживали плотину во мне. Горячие слезы брызжут из глаз, увлажняют кожу щек, капают с подбородка. Кевин! Он больше никогда на меня не посмотрит. Все кончено. Я пытаюсь убедить себя, что для него так лучше, что теперь он больше не страдает. Даже если бы мы чудом спаслись прямо перед его смертью, он остался бы калекой на всю жизнь - физически и психически. Хотел бы он этого? Нет, конечно нет.

Фон Хольстен еще какое-то время будет занят трупом. Думаю, он действовал спонтанно, когда всадил нож для стейка в спину парня. Было ли это намеренно или случайно, что он попал в легкое? Если бы он оставил нож в ране, Кевин прожил бы немного дольше. Удивленное выражение в глазах парня сказало мне, что он не понял, что с ним произошло. Он не видел ни нападавшего, ни ножа. Чувствовал бы я себя лучше сейчас, если бы Кевин лежал, истекая кровью, перед моей камерой? Если бы свинья ранила его в другое, несмертельное место? Как долго парень еще мучился бы? Этот садист действительно оставил бы его умирать от жажды на полу? К счастью, мне не придется это выяснять.

Вопрос, накажет ли он меня, я пока не задаю. Мои руки свободны, и я не облегчу ему задачу снова меня связать. Чувство полной беззащитности было ужасным. Я никогда больше не хочу оказаться в таком положении, что, конечно, пустые мечты. Будто Виктор оставит меня в покое! Я презрительно фыркаю. Мой мозг уже начинает выстраивать сценарии. Что он сделает? Как он это осуществит? Вернутся ли его друзья? Набросятся ли они в следующий раз на меня втроем?

На мгновение я хочу поменяться местами с Кевином. Если однажды я окажусь на металлическом столе, для меня все будет позади. Где сейчас душа парня? То, что там, - только его тело: плоть, мышцы, кожа, кости, органы. А где остальное? Где то, что делало его человеком? Кевин теперь знает тайну жизни. Он знает, есть ли что-то после смерти. Смыслом его жизни не могло быть такое окончание. В голове проносятся всевозможные религиозные теории. Он на небесах? Или переродится? Поднимается на более высокий уровень бытия? Столько вопросов, на которые ни один человек не найдет ответа. Это угнетает.

Я замечаю, что перестал плакать. Следы слез высохли на щеках и стягивают кожу. Я таращусь на свои ладони, которые убрал от глаз. Мои запястья воспалены, местами содраны. Если бы фон Хольстен когда-нибудь попал в эти пальцы, я бы выжал из него жизнь, как сок из апельсина. Мне нужен шанс, момент, когда он будет близко. Остается только ждать и надеяться, что судьба будет ко мне благосклонна.

"Пища должна сначала радовать глаз, а затем желудок"

- Иоганн Вольфганг фон Гете

Йонас

Блин, как я устал. А ведь уже полдень. Я хотел сегодня с утра начать с забором за виллой, но выглядело так, будто будет дождь, поэтому я еще раз перевернулся в постели. В одиннадцать я встал и проверил погоду. Все еще пасмурно, но дождя нет. После долгого завтрака и душа ничего не изменилось. Ненавижу такое! Стоит мне оказаться у забора, как обязательно пойдет дождь. Я звоню Нико, который хотел помочь. В конце концов мы договариваемся встретиться в два часа дня у виллы. У друга еще есть дела, поэтому он придет прямо туда. Мне это подходит: если господин фон Хольстен не захочет его видеть, Нико сможет просто уйти. В любом случае я должен спросить у работодателя разрешения, прежде чем приводить помощника. Звонить ему снова мне не хочется, поэтому я откладываю это и оставляю все на личную встречу. Смутная тревога, что Нико могут отослать, сидит у меня в затылке. Я качаю головой на самого себя.

- Ты что, все-таки едешь? - спрашивает мама, стоя на кухне и размешивая тесто для пирога.

Я пожимаю плечами и хватаю куртку и ключи от машины.

- До вечера!

Прежде чем она начнет меня донимать дальше, я предпочитаю удрать. Мне не хочется подробно излагать ей все свои планы или обсуждать их. Для этого я слишком взрослый, по крайней мере, я так считаю.

По дороге к вилле я замечаю, что мне не хватает Бонни. Странно, что я хотел бы взять ее с собой. Мне вспоминается колодезный сруб, к которому она проявила такой интерес. О нем я обязательно должен спросить господина фон Хольстена. Банки с краской для забора лежат в багажнике, но сначала нужно зашкурить старую краску. Я взял и шлифмашинку, и наждачную бумагу. Посмотрим, что лучше работает. Красить сегодня не получится, но краску я могу уже оставить в сарае.

В мыслях о приготовлениях я сворачиваю на подъездную дорожку к вилле. Дом действительно внушительный, старый, но ухоженный. Почему я всегда думаю о каретах, на которых здесь когда-то подъезжали господа? Обычно я не склонен к сентиментальностям и ностальгии. Я паркуюсь с внешней стороны разворотного круга, у дорожки, ведущей в сад. Нико еще не видно. Мне подождать его? Или сначала позвонить и предупредить хозяина? Почему у меня вообще всегда сосет под ложечкой, когда предстоит встреча с этим мужчиной?

Я иду к лестнице, ведущей к входной двери, поднимаюсь по ступеням и звоню, жду с колотящимся сердцем, когда мне откроют. Ничего. Может, его нет? Почему я чувствую облегчение? В тот момент, когда я оборачиваюсь, чтобы спуститься обратно, рядом с моей машиной появляется господин фон Хольстен. Мое сердце мгновенно ускоряется и бьется