Плотоядный: Вожделение плоти - А.К. Хёртс

Шаги удаляются, взгляд начинает расплываться, только голос МакГайвера еще здесь, успокаивает меня, подбадривает. Я пытаюсь посмотреть на него, протянуть руку. Он снова и снова повторяет мое имя. Мне так холодно! Я дрожу. Сейчас было бы действительно хорошо, если бы кто-то был рядом. Мне так ужасно одиноко, я пытаюсь обнять себя. Зубы стучат, тело неконтролируемо дрожит. Что это? Мне реально страшно! Рот наполняется теплой жидкостью, я должен кашлянуть и выплевываю кровь, светло-красную, пенистую. Меня тошнит, но боли нет, что меня удивляет.

МакГайвер плачет. Он больше не сдерживается. Я слышу, как он просит у меня прощения. Такой вздор! Не надо. Я ведь тоже хотел хоть раз побыть героем. Потом он кричит как безумный и пинает решетку, пока мои чувства угасают и я будто проваливаюсь в дрему. Может, это и хорошо. Все лучше, чем ждать на кушетке, когда тебя разделают, как рождественского гуся. Теперь это позади. Все хорошо. Покой и тяжесть овладевают мной. Я просто не могу больше держать глаза открытыми. Как бы громко МакГайвер ни выкрикивал мое имя и ни требовал остаться с ним, я не могу ответить или взглянуть на него еще раз. Вокруг меня темнеет, очень медленно, как круг, который стягивается все теснее. Потом чернота охватывает меня и заключает в объятия, укрывает своим плащом.

Виктор

В ярости я вгоняю вилку в мясо перед собой. Эти проклятые нарушители спокойствия! Разве день не был достаточно утомительным? Что эти двое только думали, мешая мне есть? Будто я не слышал, как они все это время шептались! Они действительно полагали, что я глухой?!

Ладно, это была чрезмерная реакция - взять нож, которым я только что разрезал эту вкусную, нежную грудь, и всадить его разносчику пиццы сзади в легкое. Черт, парень и так был почти готов, но я не собирался избавлять его от мучений так быстро. Я хотел, чтобы он медленно подыхал перед камерой Тома. А теперь вот это!

Я пытаюсь спокойно дышать и наслаждаться остатком трапезы. Это трудно, пока приходится смотреть на Тома и слушать его. Он совершенно не в себе. Таким я его еще никогда не видел. Сейчас я очень рад, что не снял с него наручники.

Кевин мертв. Так или иначе, я забил бы его в ближайшие дни. Жаль только, что он лишил меня момента наслаждения его смертью. За это стоило бы убить его еще раз. Поздно. Теперь мне придется еще и разделать его сегодня. Лучше всего сразу после еды. А я-то хотел расслабиться и закончить вечер приятным трахом. Вот что бывает, когда действуешь спонтанно.

Я засовываю в рот большой кусок мяса и мрачно жую. Кевин испортил мне аппетит. Надо было просто отрубить ему руку! Почему я не подумал получше? Все удовольствие закончилось слишком быстро. Я швыряю приборы на тарелку, подхожу к Тому, хватаю его за волосы и несколько раз сильно бью лбом о решетку.

- Заткнись наконец, или я войду и заткну тебе рот! - ору я на него.

С меня хватит его воплей. Пусть придет в себя. Я хочу, чтобы можно было опустить стеклянную стену и не слышать его. В конце концов, я делаю одолжение и себе, и ему: снимаю с него оковы и заменяю решетку стеклом. Тишина! Он остается у стекла и наблюдает за мной. Судя по каплям слюны, которые покрывают стеклянную панель, он орет на меня. Сейчас я так зол на него, что с удовольствием засунул бы ему в зад пастуший хлыст[14]и бил током, пока он не потеряет сознание.

Вместо этого я хватаю останки Кевина. Благодаря отсутствующей ноге он уже не такой тяжелый. Том, видимо, еще прибавляет обороты, но я это уже скорее угадываю. Он бешено вращает глазами, рвет на себе волосы, кричит, пинает перегородку, воет. Я и не знал, что эти двое были так близки. Тело Кевина с глухим лязгом опускается на металлический стол. Когда последний воздух выходит из его легких, это звучит как вздох. Да, ты справился, разносчик пиццы, - думаю я с досадой. Я беру ножницы и срезаю с него одежду, начинаю привычными движениями, в конце концов даже начинаю напевать. Меня успокаивает, когда я делаю вещи, над которыми не нужно много думать. Я стираю кровь, которая все еще течет у него изо рта, остатками ткани, насколько это возможно. Когда я провожу рукой по ребрам парня, у меня внезапно возникает картинка уютного вечера с барбекю.

Разве мой новый садовник не хотел начать с забора? Он ведь что-то такое говорил на автоответчик. Тогда барбекю было бы очень кстати, верно? Скоро станет слишком холодно для гриля, так что стоит этим воспользоваться, - считаю я. Я замариную ребрышки и положу их на гриль. С довольной ухмылкой я надеваю защитную одежду и беру костную пилу, чтобы вырезать нужные части. Йонас мог бы заменить Кевина. Место мне все равно было нужно, хотя я думал скорее об апартаментах Леона. Неважно, для Йонаса найдется уголок. Я приставляю пилу и отделяю ребра от грудины. Скоро я уже могу вынуть весь кусок. Очень красиво. Почти без жира. Это будет настоящий пир. В честь Кевина стоит и пиццу сделать с чем-нибудь из него. Ну, посмотрим, что-нибудь придумаю. Любит ли Йонас пиццу? Наверняка! Какой молодой человек ее не любит?

Я смотрю на Тома. Тот стоит прямо, прижав обе ладони к стеклу, и следит за каждым моим движением. Мой телохранитель. Опаснее, чем когда-либо. Я решаю кормить его исключительно мясом Кевина. Кроме того, я буду постоянно подпитывать его чувство вины, пока самоуничижение не сожрет его. Он никогда не простит себе, что подбил парня ползти к этому ящику, который, кстати, был совершенно пуст. Я же не идиот!

Том

Я не могу поверить в то, что вижу, не могу осознать, что сделал Виктор. Взгляд Кевина будет преследовать меня вечно. Он выглядел таким чертовски молодым, когда умирал. Я мог представить, как он выглядел ребенком. Не совру, мое сердце только что с громким треском разлетелось на тысячу кусков. Этого не может и не должно быть! Какой Бог допускает такое? Почему такой, как фон Хольстен, живет, а Кевин должен умереть? Я не могу осознать, что он действительно мертв. С тех пор как я здесь,