Сеньорита - Мария Пашеку Фернандес

— Да, но это все равно, как если бы я ослепил какую-нибудь скотину... — Большого угрызения совести из- за своего поступка барон не испытывал.

Бруно тоже больше заботила репутация хозяина, чем состояние Фулженсио.

— Если нужно, я скажу, что это я его так наказал, — услужливо предложил он.

— Нет, нет, ответственность за это несу я один, — твердо сказал барон.

Его представление о мужской чести подсказывало ему, что не следует перекладывать свою ответственность на

других. К тому же ему нечего было опасаться, ибо между ним и законом в Араруне существовала столь сильная связь, что, даже убив одного из рабов, он вряд ли серьезно пострадал бы. Закон в Араруне был на стороне сильнейшего, то есть полковника Феррейры.

Нельзя было утверждать, что случай с Фулженсио — в чем он тщетно пытался убедить себя — не затронул его. Барон сердился на собственную несдержанность, на ярость, приведшую в конечном счете к тяжелым последствиям: один из его самых полезных рабов стал непригоден к работе.

В это время Фулженсио лежал в сензале рабов. Аде- лайде и Жустиньо хлопотали над ним.

— Мои глаза, Жустиньо! Я больше не вижу!

— Успокойся, Фулженсио, успокойся. — Жустиньо пытался утешить его.

— Этот глаз уже неживой, Жустиньо, — сказала Аделайде тихим голосом, промывая раны Фулженсио, — и ничего с этим поделать нельзя.

— Да, брат Жустиньо, нам не повезло. Охотник за рабами искал совсем других беглецов, а не нас. Почему именно мы попались на его пути?

— В следующий раз я пойду с вами! — заверил Жустиньо. — Мы пойдем в Куиломбо, тайное убежище восставших рабов. А теперь поспи, брат

Измученный невыносимой болью и пытками, перенесенными у столба, Фулженсио заснул.

— Он уснул, Аделайде.

Чувство общности судьбы позволило Жустиньо положить руку на плечо красивой рабыни, все еще сидевшей с тазом и полотенце возле спящего Фулженсио. Он был застигнут врасплох, когда она тихо, но твердо дала ему отпор:

— Я не хочу, чтобы ты прикасался ко мне, Жустиньо.

— Тише! — Он кивком головы указал на Фулженсио. — Сейчас не лучшее время спорить...

— Что ты за человек, Жустиньо! — прервала она его. — Твоего брата привязали к столбу и избили до смерти, а ты? Ты помалкиваешь!

Жустиньо помолчал, потом пристально посмотрел на Аделайде:

— Охотнее всего я убил бы барона! Но время еще придет, Аделайде, оно придет! Мы все убежим и присоединимся к другим рабам. И я такого натворю, что они будут раскаиваться в каждом ударе кнута!

— Твой отец — хороший человек, — заверила донна Кандида Сеньориту. Она возилась поздним вечером на кухне, кипятила воду и раскладывала стопкой чистые салфетки.

— Папаша Жозе умер у столба, Рафаэла и Марию дас Дорес он продал. Я никогда не забуду этого, мама, никогда! А теперь Фулженсио... — Слезы подступали к ее глазам. — Я отправляюсь в сензалу рабов, чтобы лечить раны Фулженсио. Никто меня не удержит!

— Нет, ради Бога, только не это! Твой отец...

— Я сказал тебе, чтобы ты не вмешивалась в мои дела с рабами! — Барон, который слышал последние слова дочери, вышел из соседней комнаты в кухню и загородил дорогу дочери, державшей в руках миску с водой. — Ты не пойдешь в сензалу рабов!

Сеньорита намеревалась возразить отцу, но барон неожиданно повернулся и молча вышел из кухни. Донна Кандида и Сеньорита застыли в молчании.

— Дитя мое, я тебя предупреждаю! — жалобно взмолилась донна Кандида — Ты не должна противоречить отцу, это неприлично.

— Но ведь то, что отец причиняет такие страдания этим людям, это вопиющее беззаконие. Он не имеет права так жестоко обращаться с ними, даже к животным он куда милосерднее! — Сеньорита поставила миску на стол и закрыла лицо руками. Теперь она дала волю слезам. Виржиния, занятая работой в дальнем углу кухни и слышавшая спор отца с дочерью, попыталась успокоить Сеньориту:

— У каждого в жизни своя судьба, а судьба негра — страдания. Так захотел Бог.

— Это неправда, Ба! — Сеньорите было особенно больно оттого, что ее старая няня так безразлично относится к судьбе своего народа, что она приняла сейчас сторону рабовладельцев. — Это ложь!

Донна Кандида, не в силах больше сдерживаться, сама была готова разрыдаться:

— Говори тише, дитя мое! Если отец услышит, он вернется, и будет еще хуже. Чему тебя научили в этой школе! — Ей казалось, что теперь самое время серьезно поговорить с дочерью, чтобы убедить ее в ложности такого поведения. — Ты уже не маленькая девочка, — продолжала она, немного успокоившись, — ты молодая женщина, юная госпожа!

Юная госпожа не могла понять мать. Слишком живы были в ее сердце события, свидетельницей которых ей пришлось стать. Перед глазами стояла картина мучений, принятых рабами от рук Бруно и Онорио. Хорошие манеры и ее социальное положение ничего не значили для нее в этот момент. Но ее мать невозмутимо продолжала:

— Ты должна подумать о замужестве. Твой отец считает, что доктор Фонтес и его сын приезжали с определенными намерениями, и он думает, что этот молодой человек — лучший из всех кандидатов.

Хотя после совместной поездки в поезде она прониклась симпатией к сыну адвоката, действительность быстро развеяла ее мечты. Взгляды Родолфо принадлежали ушедшей эпоже. Она слышала в его словах голос отца. А если не существовало взаимопонимания, не было созвучия сердец, то и общественное положение и внешность не играли никакой роли. Ее ответ матери звучал довольно резко:

— Достаточно, мама! Можешь не продолжать. Я хорошо знаю доктора Родолфо. Он сопровождал меня в обратной поездке, и я нахожу его отвратительным.

Слезы потекли по щекам донны Кандиды. Сеньорита не могла утешить ее. Слишком живо представляла она себе лица Рафаэла и Марии дас Дорес в момент их вынужденного отъезда, все еще вставала перед ней картина мучений папаши Жозе у штрафного столба. Здесь речь уже не шла ни о хороших манерах, ни о том, чтобы сделать выгодную партию. Сознание Сеньориты формировалось из глубины ее души и основывалось на живом и непосредственном опыте, приобретавшимся ею с раннего детства. Все это не оставляло ей другого выбора — даже если ей придется восстать против собственного отца.

Пожалуй, под впечатлением от