Алые маки. Удачная сделка - Ядвига Троя

было захвачено женщиной рядом с ним. Анна Ивановна, то и дело обращаясь к брошюре, которую взяла при входе, изучала работы с восторженным рвением юного искусствоведа. Внешне она оставалась спокойной и сосредоточенной, при этом любознательно щурилась, ища ответы на свои вопросы на страницах буклета, а когда находила, на ее губах появлялась слабая улыбка. Если же неопределенность сохранялась, девица слегка хмурилась и, закусив нижнюю губу, вновь склоняла голову к книжонке, удовлетворяя свою жажду знаний.

Когда молодые люди вошли в последний выставочный зал, они, на контрасте с новомодным авангардным искусством, которое составляло основу экспозиции, оказались в окружении работ эпохи Возрождения, активно эксплуатирующих обнаженную натуру в христианских и мифологических сюжетах. Баронесса, полностью поглощенная своим исследованием, сразу устремилась в дальний конец зала к полотну, выделяющемуся среди прочих странными пропорциями человеческих тел и высокой динамикой композици. Казалось, она вовсе позабыла о присутствии Алчевского.

Не подав виду, но, все же, сохраняя почтительную дистанцию, Сергей последовал за ней. За окнами город покрылся мягким слоем майского снега, являя собой живописную картину, которая могла поспорить с красотой внутри музейного зала.

Хрупкая молодая женщина, под маской высокомерия скрывающая наивную непосредственность, обхватив себя руками за плечи, замерла перед неоднозначным в своей изобразительной привлекательности полотном Аньоло Бронзино. Была ли она поражена разноплановым сюжетом картины, или обилием обнаженных тел на ней?

Со всей целеустремленностью Алчевский шагнул в сторону девицы, стремительно сократив расстояние между ними. Ткань платья, обтянув ее спину, обнажила контуры нижнего белья. То, как откровенно проступили шнуровка корсета и кружево камисоли, свидетельствовало, что на даме не было накорсетника, заставив молодого человека сглотнуть слюну. В то время, как Аполлон при многих свидетелях продолжал свое состязание с Марсием*, Сергей живо представил себе, как освобождает нежное тело от этих старомодных доспехов благопристойности. Его дыхание стало рваным, а низ живота налился свинцовой тяжестью желания. Глядя на тонкие, короткие волоски, очерчивающие линию роста волос и своевольно спадающие на обнаженную шею, он с трудом сдерживался, чтобы не накрутить их на палец и не припасть губами к бархатистой коже. Застыв посреди неподвижной красоты экспонатов, Анна Ивановна, казалось, сливалась с антуражем, тем самым являя естественное единение прекрасного.

(*”Состязание Аполлона с Марсием” — полотно кисти Аньоло Бронзино, являющееся частью коллекции произведений искусства эпохи Возрождения Государственного Эрмитажа. Картина написана в стиле маньеризма, характерного для позднего Ренессанса.)

— Пожалуй, лишь этот зал стоит вложений, — заявил Алчевский, чуть наклонять сзади к ее уху.

Вздрогнув от внезапного звука его голоса, Анна повернула голову в сторону офицера и тут же отметила про себя серьезное выражение его лица. На нем не было и тени уже ставшей привычной надменной ухмылки, его вид был преисполнен созерцательной сосредоточенности, что на мгновение ввело девушку в ступор.

Впрочем, ее оцепенение было недолгим, взгляд бирюзовых глаз вновь обрел покой, а затем на лице Анны и вовсе расцвела улыбка, чуть смущенная и обезоруживающе искренняя. Губы Сергея Гавриловича немного неловко, словно бы против воли, изогнулись в ответ, и между молодыми людьми вновь повисла пауза.

Ежегодный турнир по конному поло, устраиваемый царской семьей, традиционно проводился в поло-клубе на острове Кройцн-Айлянд, целиком принадлежавшем князьям Белосельским-Белозерским. В настоящее время здесь хозяйничали два брата — Сергей и Эспер Константиновичи, оба ярые любители спорта, яхт и лошадей. С самого утра к летнему дворцу Белосельских-Белозерских стекались гости и участники мероприятия, которым предлагались легкие закуски и шампанское, повсеместно царила атмосфера радостного возбуждения и предвкушения азартного зрелища.

Баронесса Анна Ивановна фон Беннигсен прибыла к летней резиденции князей не слишком загодя, но и не накануне, чтобы, по совету графини Брюс, суметь незаметно влиться в толпу гостей. Однако, нечаянная популярность ее персоны среди светских сплетников помешала этому скромному намерению, привлекая всеобщее внимание.

Завидев Анну, юная баронесса Корф бросилась прямо к ней, словно только и ждала ее прибытия, тепло приветствуя:

— Доброе утро, Анна Ивановна, баронесса, вы меня не помните? Мы с вами были представлены друг другу на последнем Императорском балу...

Ничуть не смутившись тому, как осеклась девушка, Анна с теплой улыбкой ответила:

— Ах, да. Вы — Елена Константиновна Корф, невеста Петра Гавриловича Солодовникова, верно?

— Совершенно верно! Я весьма польщена тем, что вы запомнили меня среди вереницы новых лиц, которые, вероятно, во множестве мелькают пред вами в последнее время. О, это просто невероятно, — тихо щебетала дочь барона Корфа, по-приятельски увлекая ее к группе молодых дам.

Оказавшись в кругу благородных барышень, встретивших вновь прибывшую гостью вежливыми улыбками и оценивающими взглядами, Анна на мгновение пожалела, что рядом не было ее убелённой сединами наставницы, которая мастерски обращала любую светскую беседу в нужное ей русло, умудряясь удерживать инициативу при обсуждении самых разнообразных тем.

Елена Константиновна Корф, натура нежная и эмпатичная, не смела даже себе признаться в том, что, несмотря на располагающую внешность и радушное поведение, баронесса фон Беннигсен вызывала в ее душе весьма противоречивую гамму эмоций. Стоило вспомнить стеклянный взгляд и отрешенное поведение Петра после знакомства с той, кого прочили в невесты его брату, как откуда-то изнутри к самому горлу удушливой волной накатывало ранее неизвестное ей чувство, и Елене становилось неловко от присутствия Анны Ивановны.

Впрочем, стоило признать, что последняя была бесконечно мила и весьма приятна в общении.

Оказавшись одна против манерных речей и испытующих взглядов молодых светских львиц, разом будто бы сплотивших незримые ряды с тем, чтобы не впустить незнакомку в свой круг, временами Анна ощущала себя стоящей на обрыве. Впрочем, внешне ее манеры оставались невозмутимыми, при этом, не неся в себе ни намека на высокомерие. Со свойственным ей природным изяществом и очарованием она с искренним интересом слушала, а уместно вступая в разговор, демонстрировала остроту ума и чувство такта, являя собой истинное воплощение элегантности и уравновешенности.

Когда, казалось, все темы для светских бесед были исчерпаны, юная дочь графа Воронцова-Дашкова, семья которой, по слухам, нынешним летом готовилась объявить о помолвке с ее троюродным братом, князем Воронцовым, с сияющим восхищением взглядом произнесла первые слова с момента появления Анны в их кругу.

— Какое на вас потрясающее платье, баронесса, оно как нельзя лучше подчеркивает вашу красоту.

В то время, как Ирина Илларионовна неспешно двинулась к объекту своего интереса, баронесса Корф замерла, ощутив ауру, что источала графиня, и с любопытством наблюдала за внезапным витком событий.

Воронцова-Дашкова бесцеремонно оглядела наряд опешившей гостьи, и на ее устах появилась легкая ухмылка.

— Платье столь элегантное и утонченное, похоже на творение Альбера Бризака*.