Сеньорита - Мария Пашеку Фернандес

— Тот, кто женится на моей дочери, станет моим сыном. — Он отечески положил руку на плечо Родолфо. — И я надеюсь, что это будете именно вы.

— Большое спасибо, сеньор Феррейра, — с трудом проговорил Родолфо.

— Правда, я не даю приданого Сеньорите, но зато вы наследуете все, чем я располагаю! — Барон взглянул в окно, обозревая здания, постройки и угодья имения. — Араруна перейдет к вам в качестве приданого моей дочери.

Слова полковника потрясли Родолфо. Он, конечно, на-деялся настойчивостью и огромным терпением завоевать любовь Сеньориты и, если возможно, заручиться доверием барона, но на такой быстрый успех не рассчитывал. Он прекрасно понимал, что барон возводил свои воздушные замки на фундаменте предполагавшегося прочного консерватив-ного образа мыслей Родолфо. И только он один знал, что властитель Араруны строил на песке.

— Вы оба будете жить в Рио-де-Жанейро. Вы сделаете блестящую политическую карьеру, Родолфо, представляя интересы землевладельцев. Вы подарите мне внуков, которых я страстно хочу иметь.

— Сеньор барон, я не понимаю, как вы можете оказывать мне столько доверия, — вставил Родолфо. Слишком легкой ему казалась победа. Ему было неловко думать в этот момент о Сеньорите, которая ясно дала ему понять, что для нее неприемлемы ни он, ни его мировоззрение.

— Я люблю свою дочь, — возразил барон, — внутренний голос говорит мне, что вы тот, кто сделает ее счастливой. Возможно, это голос сердца, хотя некоторые утверждают, что у меня нет сердца...

С этими словами полковник повернулся, к двери и жестом предложил Родолфо следовать за ним.

В гостиной их уже ждали Виржиния и донна Кандида. Сеньорита присутствовала только потому, что решила уступить матери, — так, по крайней мере, она утверждала. Она была одета в веселое, с небольшим вырезом шелковое платье, с рюшами на бедрах, выгодно подчеркивавшими ее женственные формы, которое она надевала лишь по праздникам.

Когда все заняли места за столом, Виржиния подала кофе и маниоковое печенье. Стол был накрыт белоснежной скатертью, настоящий фарфор европейского производства так же отчетливо демонстрировал благосостояние в доме, как и тяжелые изящные серебряные канделябры.

— Мой отец всегда хвалит ваше гостеприимство, — Родолфо отвесил легкий поклон хозяйке, — надо сказать, он не преувеличивал. — Затем он Повернулся к ее дочери: — Меня особенно радует возможность сидеть с вами за одним столом.

Та сделала вид, что не расслышала слов Родолфо.

— Сеньорита! — напомнил барон.

— Я слышала отец. Он, видимо, хочет выказать свое дружеское расположение, — съязвила она.

Родолфо постарался не заметить эту шпильку:

— Я всего лишь честен, Сеньорита.

— Если вы честны, я тоже хочу быть такой же. Угощайтесь, пожалуйста! — она подала ему блюдо с печеньем. — Мама и я уже успели устать, пока ждали вас с отцом.

Барону не понравился ее строптивый тон. Он представлял себе встречу более дружеской. Подобная резкость не подобала девушке из хорошей семьи. Однако он сохранял присутствие духа.

— Мы говорили об очень важных вещах, а на это уходит определенное время. Разве не так, доктор Родолфо? — спросил барон слегка дрожащим голосом, при этом преувеличенно подчеркивая его звание.

— Без сомнения, об очень важных, — подтвердил Родолфо. Взглянув на хозяйку, он попытался преподнести себя с лучшей стороны: — Тем не менее я прошу извинения, если мы заставили вас ждать.

Донна Кандида улыбнулась, ей понравился хорошо воспитанный молодой человек.

— Что касается меня, то вы прощены, — сказала она.

Сеньорита не разделяла восторгов своих родителей по поводу Родолфо Гарсия Фонтеса.

— А что касается меня, то вы тоже прощены. Так что пейте кофе, доктор Родолфо, а то Виржинии придется еще раз подогревать его, — насмешливо сказала она.

— Простите, пожалуйста, Виржиния, — пробовал шутить Родолфо.

Но барону было не до смеха, поскольку Родолфо совершил опрометчивый поступок: вводить в застольную беседу рабов и слуг было неслыханным делом.

— Я здесь, чтобы служить вам, — серьезно и тихо ответила Виржиния.

— Лучше всего, доктор Родолфо, если вы выпьете ваш кофе сейчас, — заметил полковник Феррейра, с трудом сдерживаясь. Он опасался, что разговор может перейти на неприятную тему, за которую дочь с удовольствием ухватится.

Густеющие сумерки опускались на фазенду, и легкая пелена тумана уже застилала поля и леса вокруг имения после обильного дождя, не прекращавшегося весь день.

Родолфо нравилось в такое время возвращаться в город, на его привычные улицы, в людскую суету... По дороге с фазенды он обдумывал, как всегда, события дня.

В целом он был доволен визитом к барону. Тем не менее его не устраивало, что барон чувствовал себя обязанным спланировать его будущее до деталей, пусть даже часть этих планов совпадала с его собственными. Он все еще размышлял о холодном приеме, оказанном ему Сеньоритой, когда Жусто, один из отпущенных доктором Фонтесом рабов, ожидавший его в коляске, спросил:

— Вы говорили с девушкой, доктор?

— Мы лишь перекинулись с ней парой слов, но она мне показалась весьма странной.

— Рабы барона говорят, она ангел доброты, — защитил девушку Жусто. — А вот ее отец, барон...

— А что он?

— Дьявол в облике человека! — произнес с чувством Жусто, но приглушенным голосом, словно опасался даже здесь, на порядочном расстоянии от господского дома, быть услышанным его хозяином.

Слова Жусто удивили Родолфо.

— Нет, Жусто! Барон очень хорошо обошелся со мной!

— С вами — да! — возразил Жусто. — Бедного Фулженсио он ослепил на один глаз.

— Барон? Наверное, это сделал Бруно, надсмотрщик...

— Это был барон! — заверил Жусто. — Бентиньо сам мне об этом рассказывал. Он ждет момента, чтобы убежать от барона, жизнь у которого ему невыносима.

Полковник был рад услышать от Коутиньо, что последующие встречи аболиционистов не состоялись. Однако он был взбешен, когда узнал в заведении Мануэла Тейшейры, что тот же самый Коутиньо отпустил на свободу всех своих рабов. Барону показалось, что мир перевернулся, ибо Коутиньо, хотя и не был рьяным защитником старых порядков, всегда стоял на стороне землевладельцев.

— Он дурной человек! — гремел полковник Феррейра. — И в жилах у него течет черная кровь! Наверное, поэтому... Уверен, он это делал не из любви к ближнему. Чего