Сеньорита - Мария Пашеку Фернандес

— Святой отец, если я вас кое о чем спрошу, вы ответите мне откровенно?

Священник оторвался от газеты и с любопытством по-смотрел на Жулиану, вопрос которой застал его врасплох.

— Разумеется, если смогу.

— Почему дедушка и я живем здесь в одиночестве? Почему у меня нет матери? Почему дедушка все время уклоняется от ответа или выдумывает всякие истории, когда я спрашиваю об этом? — Жулиана пристально смотрела на слугу Господа, ибо ожидала от него искреннего ответа на вопрос, давно мучивший ее.

Отец Жозе не торопился с ответом. Он медленно сложил газету, положил ее на стоявший рядом стол, потер ладонью подбородок...

— Дитя мое, это... потому, что... — Он мялся, как школьник, не выучивший урок.

— Отец Жозе, вы обещали сказать правду. Ложь — это грех, не правда ли? — напомнила Жулиана.

— Да, конечно, ложь — это грех... — Священник смущенно рассмеялся. — Но маленькая ложь... — Он залпом выпил свой кофе. — У тебя очень вкусный кофе, и, честно говоря, я вообще ничего не знаю, мне нечего тебе сказать. — Он быстро засунул «Голос Араруны» под сутану и поспешил к двери. — Большое спасибо тебе за твое вкусное маниоковое печенье, но сейчас я должен, к сожалению, идти. Мне еще нужно уладить важные дела. Да пребудет с тобой Господь!

Его стремление избежать прямого ответа только усилило в Жулиане подозрение, что за тайной ее происхождения скрывается что-то дурное. Она пристально смотрела вслед священнику, когда тот торопливыми шагами пересекал улицу перед их домом.

— Только один день! — Молодой Бентиньо не раз проклинал свою судьбу, которая благодаря роковой случайности сделала его рабом. — Всего за один день до нового закона я родился!

Закон о свободе детей, рожденных от рабов, который имел в виду Бентиньо, уберег многих детей бразильских рабов от жизни в рабстве, ибо устанавливал, что дети рабов, начиная с определенного дня, рождаются свободными. По стечению обстоятельств (роды были преждевременными) Бентиньо не подпадал под действие этого закона. Себастьян, домашний раб Феррейры, подшучивал над ним:

— Значит, ты раб, а рабу место в сензале рабов! — Потом уже серьезно добавил: — Ну, давай, иди к себе, пока барон тебя не увидел!

Бентиньо действительно рисковал получить наказание, потому что барон не любил, когда рабы, выполнявшие тяжелую работу, появлялись возле его дома или, более того, заговаривали с привилегированными домашними рабами.

— Но я хотел только взглянуть на Сеньориту! — объяснял Бентиньо свой рискованный поступок. — Фулженсио говорит, что над ней сияет венец.

— Да она вовсе не ночник! — Себастьян разразился громким смехом.

— Но Фулженсио видел своими глазами, — настаивал Бентиньо — и кроме того, я хотел тебя спросить, не могу ли я тоже стать домашним рабом, как и ты? Ты определенно знаешь подходы, Себастьян, поговори с Сеньоритой!

— Ты что же, хочешь жить, как я, в сумасшедшем доме? — Себастьян снова рассмеялся: — Ты, верно, свихнулся!

— Подай яду, когда он придет!

К человеку, которого отец избрал ей в мужья, Сеньорита не питала нежных чувств. Родолфо Фонтес возвестил о своем визите, но было очевидно, что в первую очередь он был важен для барона и его планов. Барон хотел дать возможность Сеньорите ближе познакомиться с Родолфо Гарсия Фонтесом. Себастьян провел гостя в кабинет барона, где Феррейра и Родолфо оживленно побеседовали. Тем временем донна Кандида в гостиной давала наставления Вирхинии, что приготовить гостю в первую очередь.

В кабинете барона царила приподнятая атмосфера, нарушить которую не мог даже отец барона, строгим взглядом окидывавший с портрета кожаные кресла и сидящих в них людей. Родолфо был по-настоящему обрадован тем, что барон во время своего последнего разговора с отцом помог уладить затянувшееся дело с Мануэлом Тейшейрой и его дочерью.

— Поначалу я был даже задет тем, что вы взяли на себя инициативу в этом щекотливом вопросе, — признался Родолфо. — Но вы не можете себе представить, барон, как вы меня в конечном счете обрадовали...

— Приятно слышать, — барон польщенно улыбнулся, — но я действовал вовсе не бескорыстно. Разумеется, мое большое уважение к вашему отцу... Короче, Родолфо, давайте перейдем к делу! Вы не в курсе того, что делают эти республиканцы? (Родолфо замотал головой, хотя его неосведомленность была наигранной.)

— Они подливают масла в огонь, и никто их не останавливает. Их целью является власть! — Барон расхаживал по кабинету, войдя в амбицию. — Я, во всяком случае, в курсе восстания, которое они затевают, эти академические глупцы, только что окончившие факультеты и не имеющие представления о действительности. Я знаю и об объединениях, которые собирают деньги, чтобы выкупить рабов и затем отпустить их на волю. Какое безумие! — Полковник наморщил лоб, лицо его покраснело, он вошел в раж. — В эти нестабильные времена я хотел бы иметь на своей стороне таких, как вы, то есть людей, которым можно доверять.

Родолфо пытался скрыть свои истинные чувства за дружеской улыбкой. Барон счел его улыбку знаком согласия.

— У меня большие виды на вас, Родолфо!

— Хотела бы я знать, дитя мое, — спрашивала донна Кандида, — о чем так долго могут говорить двое мужчин?

Однако не только донна Кандида проявляла нетерпение и любопытство.

— Он пришел, чтобы посмотреть на меня или говорить с отцом? — раздраженно бросила Сеньорита. — Кажется, отца забавляет болтовня с этим молодым отпрыском. А может, у них проблемы с моим приданым?

Донна Кандида вздохнула. Она тоже многое отдала бы за то, чтобы узнать, о чем идет речь за дверью кабинета.

— Виржиния, отнеси кофе и молоко на кухню, пока они не остыли, — приказала она няне-негритянке. — Думаю, господа еще долго будут разговаривать!..

В то время как женщины в гостиной выдвигали разные предположения, а домашние слуги на кухне среди клубящихся паром котлов и кастрюль ломали головы, состоится свадьба или нет, барон пояснял свои намерения. Речь зашла о далеко идущих планах.

— У вас дар оратора, Родолфо, — похвалил он своего будущего зятя, — но политика делается не только с помощью таланта, но и денег. Иной раз деньги играют главную роль. Когда вы возьмете в жены мою дочь, у вас будет и то, и другое.

Хотя Родолфо знал, что Феррейра испытывал