Боевая целительница в Академии. Книга 2 - Виктория Рэд Харт

Я проснулась от того, что хочу есть. Не просто хочу — выть хочется от голода. И это странно. Потому что последнее, что я помнила, — это дикая, рвущая боль в груди, темнота в глазах и падение.

Инфаркт.

Обширный, судя по симптомам. Я проработала медсестрой сорок лет. Шансов выжить тогда у подъезда почти не было. Я лежала и пыталась мысленно вызвать скорую, но тело не слушалось.

Паралич?

Нет, просто слабость. Но главное — я дышу. Я думаю. Значит, кто-то нашел, откачали.

Повезло.

С огромным трудом я разлепила веки и тут же захотела зажмуриться обратно.

Надо мной оказался не белёный больничный потолок, а серое хмурое небо и какие-то кривые ветки. Чуть дальше на фоне облаков маячила каменная махина, похожая на собор или очень старую церковь. А запах... Запах противный. Пахло сыростью, гнилой соломой, дымом и еще чем-то кислым, что я не могла идентифицировать, но нос морщить не переставала. Тело болело, но слушалось.

Я огляделась: сижу на земле, в какой-то грязи, практически под дощатым забором. Вокруг покосившиеся домишки, лужи, пара тощих кур. Деревня. Захолустье.

И тут я опустила взгляд на свои руки, которыми опиралась на землю. Руки маленькие. Не мои. Грязные, с обломанными ногтями, но маленькие. Детские или подростковые. Я ощупала себя — руки худые, но не костлявые, кожа не в синяках, не в грязи, как у бездомной. Одежда простая, но целая, даже кружево на рукавах.

Таких детей не бросают умирать под заборами. Таких детей ищут.

Я попыталась вспомнить хоть что-то из жизни этой девочки и не смогла. Ни имени, ни лица, ни дома. Только пустота.

Паника накатила липкой волной, но голод перекрыл ее с головой. Желудок скрутило так, что перед глазами поплыли круги. Не до рефлексии.

Мимо прошла женщина, и я потянулась к ней, попросила кушать. Голос мой был мне незнаком, как и речь. Но слова срывались сами собой, и главное — я поняла ее ответ. Она гневно крикнула: «Пошла прочь, оглоедина!» И я поняла каждое слово. Просто поняла — и всё. И поняла, что не помогут, но что-то надо делать. Но что?

Запахи!

Нужно идти на запахи. Отфильтровав вонь помоев и прелой листвы, я уловила нечто божественное — горячий хлеб и, кажется, жареное мясо.

Я встала и, шатаясь, побрела на этот запах. Ноги ватные и тоже какие-то чужие и короткие.

Базарчик оказался маленьким: три-четыре лотка и пара мешков с крупой прямо на земле. Люди косились на меня, но меня это не задевало. Я подошла к тетке в грязном фартуке, которая резала горячий пирог с чем-то зеленым.

— Пожалуйста, — прохрипела я, и голос прозвучал тонко и сипло. — Я очень голодна. Мне бы кусочек. Я отработаю.

Тетка сердито взглянула, потом отвернулась, ничего не ответив, и продолжила резать.

Я поплелась к другому лотку — с булочками. Попросила снова. Меня грубо толкнули в плечо и велели идти просить подаяние у храма, если такая нищая.

Голод затмил разум. В прошлой жизни я была законопослушной, даже чопорной. Но сейчас инстинкт выживания орал громче совести. Я метнулась к лотку, схватила одну сдобную булочку и рванула прочь.

Бежала я плохо. Ноги заплетались, а бег отнимал последние силы. Меня сцапали через десять метров. Больно вывернули руку, заехали по шее так, что я врезалась лицом в грязь, и куда-то потащили.

Очнулась я уже на грязном полу, в клетке. Спина горела огнем, видимо, те самые удары, которыми меня сопровождали. Вокруг сидели люди. Несколько мужиков бомжеватого вида, которые даже не взглянули на новенькую. И один мужчина, державшийся особняком. Лохматый, с длинной бородой, в одежде, когда-то неплохой, но сейчас застиранной и мятой. Он не походил на бомжа, скорее на опустившегося ученого или спившегося аристократа. И что странно, от него не воняло так, как от остальных. Он внимательно смотрел на меня, а когда увидел, что я очнулась, тут же отвернулся.

Боль в спине и пустой желудок уже полностью лишили меня сил, и я просто лежала и думала, за что я попала сюда, и как быстро кончится тут моя жизнь.

Позже принесли баланду. Вонючее пойло, которое назвали похлебкой: вода, какая-то разварившаяся крупа и плавающие куски разваренной капусты и кусок дубового хлеба. Даже собаки побрезговали. Но я съела всё. И облизала миску. Остальные тоже ели с таким аппетитом, будто это омары под белым соусом.

А тот особенный мужик, съев свою порцию, устроил театр. Он встал у решетки, обращаясь к стражникам, начал вещать. Громко, на всю тюрьму. О том, как он честно жил, людям помогал, а теперь всеми покинут, куска хлеба никто не подаст, и боги все всё видят и с вами поступят так же. Это выглядело настолько пафосно и лживо, что я чуть не рассмеялась, несмотря на боль в спине.

Но это сработало!

Ему кинули краюху хлеба, а кто-то из стражи и вовсе просунул миску с остатками похлебки. И он съел это быстро под наши завистливые взгляды.

И так он сделал и на следующий день. Кто-то из обитателей нашей клетки попытался также выступить с речью, но стража тут же заткнула их, припомнив, что у них есть судимости за страшные дела.

Этот почему-то не пахнущий мужчина выступал не каждый раз, то ли он понимал, кто может сжалиться и дать похлебку, а следовательно, знал, кто тут работает, то ли у него имелась другая причина. И в днях, полных бездействия в ожидания еды, я решила поучиться у него — попробовать устроить такой же театр. Встала, как он, на то же место и запричитала. Копировала его интонации, плакалась в голос.

Тишина. Никто даже не обернулся.

Я поняла, что это наука. И она мне пригодится. И стала тщательнее наблюдать за удачливым попрошайкой.

Прошло еще несколько дней.

Я узнала его имя — Руди. И запомнила тех, кто мог ответить на мольбы. И даже один раз получила дополнительную порцию. Мое новое тело перестало болеть, в нём даже появилась какая-то странная легкость, словно я могла бегать быстрее или прыгать выше, но не рискнула проверить.

Казалось, что жизнь налаживается.

Но вот за Руди пришли. Дверь открыли, сказав, что десять дней халявы хватит, пора и честь знать. Он, кряхтя,