Боевая целительница в Академии. Книга 2 - Виктория Рэд Харт

Я кинулась вперед и вцепилась ему в ногу. Вцепилась мертвой хваткой, как клещ, обхватив щиколотку руками.

— Наставник! — заорала я в голос, навзрыд. — Не бросайте меня! Я без вас пропаду! Не оставляйте меня здесь, наставник!

Стражник попытался оторвать меня пинком, но я висела. Тогда в ход пошел кнут. Первый удар обжёг спину, разрывая тонкую ткань. Второй — просто адская боль, почти до крови. Я взвизгнула, но рук не разжала. Я знала, что это больно, но знала и то, что, если сейчас отпущу, то меня либо убьют, либо сгнию в этой дыре.

Третий удар... четвертый...

— Да заберите вы эту падаль с собой! — рявкнул стражник.

И меня, всё еще вцепившуюся в ногу мужика, вышвырнули на улицу.

Руди шел, хромая, и злобно шипел на меня.

— Отвали! — брызгая слюной, крикнул он. — Ты зачем это устроила? Мне такая обуза даром не сдалась! Я сам еле ноги таскаю!

Я молча плелась за ним. Он сворачивал к заборам, я — за ним. Один раз он шмыгнул в тупичок, за угол, явно надеясь, что отстану. Я не отстала, подбежала и обнаружила, что он... ну, справляет нужду. Я деликатно отвернулась, а когда обернулась, его и след простыл. Метнулась по улице, увидела его тень за углом и снова припустила. Так повторялось несколько раз.

Наконец, он остановился, тяжело дыша, и уставился на меня.

— Ты... Ты чего прицепилась? Я же сказал, мне никто не нужен. У меня ни кола, ни двора. Перебиваюсь с воды на сухарь.

— Мне без вас не выжить, — выдохнула я, держась за бок. — А я вам пригожусь. Честно.

Он окинул меня взглядом. Тощую, грязную.

— Пригодишься, — хмыкнул он. — Кому ж ты такая дохлая нужна? Продать и то, поди, дорого не возьмут.

Но он сдался. Мы пошли к реке. И честно говоря, когда мы подошли к воде, я подумала: «Вот сейчас он меня и утопит». Но старик покопался под камнями, что-то пошептал и достал заначку: кусок мыла, половину черствой буханки и жестяную кружку.

Он зачерпнул воды, отломил кусок хлеба, размочил его и протянул мне. Я съела, чуть не подавившись. Запила водой из той же кружки.

— Работай, — коротко бросил он, снимая с себя рубаху и штаны. — Постирай.

Вода в реке ледяная, но я терла его одежду этим куском мыла, пока руки не покраснели и не перестали чувствовать холод. Терла долго, до ломоты в плечах, но спиной чувствовала его взгляд. Он сидел на берегу, закутавшись в какое-то тряпье, и следил за мной.

Когда я, шатаясь от усталости, выползла на берег с мокрой, но чистой одеждой, он даже не притронулся к ней, просто махнул рукой.

И тут я увидела магию.

Воздух вокруг вещей закрутился, стал плотным, и через пару минут рубаха и штаны стали абсолютно сухими. Он оделся и кивнул на мои лохмотья.

— Свою теперь постирай. Только переодеть тебя не во что.

Свое тряпье стирать я не стала.

Мы прошли еще с километр вдоль реки. Он нашел еще один схрон: пара медяков, снова сухарь и старая рассохшаяся кружка.

— Не надо все всё в одном месте хранить, — пробурчал он поучительно. — Найдут — и всё пропало. А так — понемногу, но что-то да останется.

— Яйца в одну корзину не кладут, — машинально ответила я старой поговоркой.

Он резко остановился и уставился на меня. Взгляд у него стал цепким, колючим.

— Ишь ты... — протянул он. — Схватываешь. Умная.

В сумерках мы сидели у воды, жевали тот самый сухарь. И тут он взял мою руку, ту самую, которую я стерла в кровь о холодную воду и мыло, и повернул к свету. Царапины, возникшие пару часов назад, почти затянулись. Синяки от ударов кнутом на спине, судя по ощущениям, уже не болели, а только чесались, как заживающие.

Руди посмотрел на меня долгим и внимательным взглядом, от которого мне стало не по себе.

— Ты что... — голос его сел до шепота. — Лекарь?

Это слово прозвучало как приговор. Или как мой счастливый билет. Судя по тому, как изменилось выражение лица с брезгливого на хищное, всё только начиналось.

— Лекарь? — переспросила я, чувствуя, как от его взгляда по спине побежали мурашки. — Что это значит?

Вместо ответа он вдруг схватил мою левую руку, резко дернул мизинец — и хрустнуло.

— Ай! Твою ж дивизию! — заорала я не своим голосом.

Боль прострелила руку, перед глазами поплыли круги. Я попыталась вырваться, но он держал мертвой хваткой. Палец распухал прямо на глазах, кожа натянулась, пошла красными и синими разводами.

— Сиди тихо! — рявкнул он. — Нужно проверить.

— Да пошел ты со своей проверкой! — прошипела я, вытирая слёзы здоровой рукой. — Думать сначала надо, прежде чем людям кости ломать!

Но руку я всё-таки забрала и, превозмогая боль, принялась ее рассматривать. Автоматически. Привычка, въевшаяся в кровь за сорок лет работы.

Вывих основной фаланги мизинца без смещения — определила я на глаз, осторожно прощупывая пальцами здоровой руки. Отёк нарастает быстро, гематома формируется, пульсация в пальце сохранена, — значит, сосуды целы. Движения ограничены из-за боли, но пассивно сгибается — сухожилия не задеты. Хорошо, хоть не открытый и не осколочный.

— Ну, что смотришь? — спросил Руди, наблюдая за мной с каким-то странным интересом. — Разбираешься?

Я не ответила. В голове уже крутился стандартный протокол действий при переломах, который я сотни раз выполняла и сама, и подсказывала молодым интернам.

Иммобилизация. Холод. Обезболивание. Покой.

— Дай сюда, — я выхватила у него из рук кружку и приложила к пальцу.

Холодно.

— Ты чего творишь? — опешил он.

— Холод нужен, чтобы отёк не рос, — буркнула я, прижимая медную кружку к распухающему пальцу. — И фиксация.

Я огляделась. Вокруг голая земля, река, камни. Ни бинтов, ни даже чистой тряпки. Кроме…

Я аккуратно, стараясь не причинять лишней боли, примотала больной палец к здоровому безымянному оторванными от рукава кружевами. Потом огляделась, подобрала с земли тонкую, но крепкую веточку, приложила вдоль пальца и примотала сверху той же тканью. Получилась грубая, но функциональная шина. Палец зафиксирован, кости не должны сместиться.

— Для полного счастья мне нужен покой на пару дней, — пробормотала я, разглядывая свою работу. — И обезболивающее бы... но где ж его взять.

— Ты где так научилась? — тихо спросил Руди.

Я подняла на него глаза.

— Жизнь научила, — коротко буркнула я.

Он помолчал,