Хозяйка пряничной лавки 3 - Наталья Шнейдер

Несмотря ни на что, чай был хорош. Крепкий, душистый — совершенно не жаль денег, отданных за заварку. С медом было бы еще лучше, но меда в доме не осталось, и я пока не хотела зря нервировать тетку, покупая его. С сухариком тоже неплохо.

Пожалуй, не буду сегодня думать ни о будущем, ни о заботах. Займусь исключительно неотложными делами. Варежки, опять же, сами себя не свяжут — очень удобно считать неотложным то, чем хочется заниматься.

Разумеется, именно когда я окончательно решила, что остаток вечера проведу в относительном безделье, в дверь постучали. Дверь открылась почти сразу: из девичьей на первом этаже идти было недалеко. Еще через полминуты в дверь сунулась Нюрка.

— Барыня, там к вам. Посыльный с бумагой, говорит, только вам в руки, и чтобы вы расписаться изволили.

Тощий парнишка в подряснике под армяком достал из-под мышки засаленную тетрадку.

— Велено здесь расписаться.

Он раскрыл тетрадь и указал на последнюю строчку, где разборчивым почерком писаря было выведено: «Дарье Захаровне Ветровой вручена повестка из Комаринского духовного правления по брачному делу ее с Анатолием Васильевичем Ветровым студня двадцатого дня лета семь тысяч триста девятнадцатого года».

— Зайдите, — велела я, впуская парня в прихожую. — Чая горячего?

Невелика радость весь день бегать с бумажками по морозу, пусть хоть отдышится немного.

— Будьте добренька, милостивица, — шмыгнул он носом.

Я указала ему на табурет, служивший для переобувания. Окликнула девчонок — с чаем они обернулись быстро. Парень вручил мне конверт, запечатанный сургучом. Пока он пил чай, грея о кружку озябшие руки, я кое-как накарябала в тетради: «Получила Дарья Ветрова».

Посыльный допил чай, проверив подпись, поклонился. Я дала ему медяшку; он снова поклонился и исчез за дверью.

Девчонки смотрели на конверт так, будто он мог укусить. Честно говоря, я бы не удивилась, если бы действительно смог — бумажки, доставленные под роспись, никогда не предвещают ничего хорошего.

Да и вообще, кроме манифеста и гильдейского капитала для полного счастья мне не хватало только повестки по брачному делу. Но до чего же быстро завертелись церковные колеса — недели не прошло!

Или их кто-то подмазал? Я прогнала эту мысль — Ветров, конечно, нажил врагов с его характером, но вряд ли кто-то стал бы тратить силы, чтобы ему напакостить. Он и сам прекрасно справляется с этой задачей.

На печати красовались три языка пламени. Я сломала ее еще на лестнице, но в полутьме разобрать букв не смогла. Пришлось сперва добраться до спальни и подойти к окну. Заглянув в бумагу, я выругалась: необходимость разбирать местные закорючки каждый раз бесила до скрежета зубовного. На самом деле бесили меня не закорючки, а собственная полуграмотность. Но закорючки были удобнее для обвинения и возразить не могли.

Буквы, как назло, оказались мелкими и скученными — сразу видно, не Громов переписывал.

Рутенская духовная консистория.

По прошению Дарьи Захаровны Ветровой

О расторжении брака ее с мужем ее Анатолием Васильевичем Ветровым.

Надлежит явиться студня двадцать первого дня…

Я моргнула. Перечитала еще раз — буквы не изменились. Мне надлежало явиться завтра. Через неделю после подачи прошения по делу, которое в норме полагалось рассматривать месяцами, а лучше годами, чтобы все участники успели проникнуться святостью брачного союза, а заодно и состариться.

В дверь постучали, и тут же просунулась голова тетки.

— Что там за письмо, Дашка?

— Консистория, — сказала я. — По разводу.

— Уже? — охнула она.

— Уже. — Я снова заглянула в текст. — Пишут: необходимо рассмотреть безотлагательно, дабы прежде наступления светлого праздника пресечь соблазн, возникший от поругания брачного союза.

— Ишь ты, как заворачивают, — пробормотала тетка. — Но помяни мое слово, Дашка, нечисто тут что-то. Суды что мирские, что церковные медленные, как телега со старой лошаденкой. А тут рысаком понеслись!

Я задумчиво кивнула.

В дверь из-за теткиного плеча заглянула Нюрка. Вид у нее был такой торжественный, словно она вошла с докладом в императорский кабинет, ни больше ни меньше.

— Барыня… постоялец спрашивать велели, не соблаговолите ли вы принять его для ау-ди-ен-ци-и.

Последнее слово она выговорила по слогам, с таким старанием, что я почти услышала за ним ровный голос Петра Алексеевича.

Ну кто бы сомневался! Просто поговорить Петр Алексеевич не мог. Слово должно было сперва напугать Нюрку, потом разозлить меня и только после этого послужить своей прямой цели.

И я действительно разозлилась, но злость тут же исчезла, когда я представила, как постоялец объясняет Нюрке смысл незнакомого слова. Фыркнула и тут же снова разозлилась уже на себя и по-настоящему. Очень уместно веселиться с повесткой из консистории в руках, приказывающей явиться уже завтра.

Церковь взялась спасать наш поруганный брак с такой прытью, будто Ветров не жену в карты проиграл, а лично поджег алтарь в кафедральном соборе, или как там он называется в этом мире. Кого волновала та святость брака, спрашивается, когда Ветров проматывал приданое и помогал жене булькнуться в прорубь?

Приданое. Слово царапнуло разум, но я не успела за него ухватиться, потому что Нюрка спросила:

— Так что велите передать, барыня?

— Скажи Петру Алексеевичу, что я приму его в лавке, — сказала я. — Как вчера. И чай подай. Горячий.

— А к нему что?

— «Картошку».

«Суждение» было сейчас самым подходящим десертом.

Тетка посмотрела на меня прищурившись.

— Ты с ним, Дашка, поласковей.

— Ты опять? — взвилась я. — Его поленом приласкать впору!

— К поленьям люди бумажные непривычны. Их словами надо.

Словами… Легко сказать. У Громова слова покрепче полена будут.

Тетка больше ничего не сказала. Только вздохнула, поправила платок и ушла следом за Нюркой — то ли проследить за чаем, то ли просто чтобы не мешать мне.

В лавке пахло хвоей и пряниками. Веревочная скатерть на столе выглядела чистой, несмотря на вчерашнее чаепитие. Нюрка внесла поднос: чайник, две чашки, блюдце с пряничными сухариками и отдельную тарелку с «картошкой». Коричневые комки лежали аккуратной горкой и выглядели еще выразительнее, чем вчера.

Громов вошел тотчас же, как она вышла — будто специально караулил под дверью лавки. Может, и караулил, кто его знает. Взгляд его задержался на письме и печати, но удивления на лице не появилось. Интересно, откуда он узнал? Или ему пришло что-то подобное? Как свидетелю? Собственно, потому и просьба об «аудиенции»?

При этой мысли почему-то стало тошно.

Постоялец поклонился. Перевел взгляд на тарелку с «суждением».

— Даже если бы у нас не было повода для разговора, следовало бы его выдумать ради такого чаепития.

Я указала ему на табурет.