Хозяйка пряничной лавки 3 - Наталья Шнейдер

Спорить я не стала. Во-первых, замерзла. Во-вторых, тетка в боевом состоянии могла, кажется, сторговаться даже с метелью, чтобы та мела на четвертак дешевле, а мне-то уж точно не поздоровится.

Я сняла шубку у себя в комнате, прошла на кухню. Тепло ударило в лицо так резко, что я на миг прикрыла глаза. Пахло хлебом и мясом. Парашка суетилась у печи. Нюрка прилипла к окну, выходящему во двор.

— Хватит глазеть, — сказала ей я. — Савка повержен, добьет его тетушка без свидетелей.

Нюрка прыснула.

— Как его барыня Анисья Ильинична, а!

Я села к столу, взяла чашку обеими руками и только тогда поняла, как сильно озябла. Пальцы ломило, в висках стучало. Морозный ветер действительно выдул часть ненужных мыслей, но, как выяснилось, освободившееся место тут же заняли новые. Ничуть не лучше прежних.

Парашка поставила передо мной блюдце с сухарями и еще одно — с патокой. Я взяла один сухарь, разломила его. Машинально начала собирать крошки со стола.

Дворянка Ветрова должна объявить двадцать тысяч капитала. Купчиха Григорьева…

Я отхлебнула чая и обожгла язык.

Тетка вошла в кухню, раскрасневшаяся и довольная.

— В другой раз подумает, какую дрянь сверху березой прикрывать! Слыхала, как я его? Учись, пока я жива.

— Такому полжизни учиться надо, — хмыкнула я.

— Ну а чего? Какие твои годы? Да и я помирать пока не собираюсь.

Я кивнула. Потом кивнула еще раз — самой себе.

— Садись, тетушка, попей со мной чая, а то одной скучно, — попросила я.

Глянула на девчонок — те понятливо испарились.

Тетка опустилась, кряхтя так удовлетворенно, словно перед ней не поставили чай, а положили лавровый венок. Я пододвинула к ней патоку и сухари. Тетка обмакнула один в чай. Посмотрела на сухарь, на меня и настороженно прищурилась.

— Ну? Что стряслось?

Я невольно усмехнулась.

— Почему сразу стряслось?

— Потому что, когда у тебя ничего не стряслось, ты или тесто месишь, или с постояльцем цапаешься, или еще какую дурь затеваешь. А когда наливаешь мне чай, но смотришь не на меня, а сквозь, будто в какие дали горние, значит, дело нехорошее.

Я покрутила чашку в руках. На поверхности чая дрогнуло мое отражение — бледное, усталое и совсем не похожее на женщину, которая знает, что делает.

— Я была у князя Северского, — сказала я.

— Знаю. И что? Прогнал он тебя?

— Нет, приветил.

Тетка нахмурилась.

— Тогда чего ты такая, будто тебя тем приветом по лбу приложили?

— Я просила у него ссуду, чтобы заплатить гильдейскую пошлину, и он дал бы. Но нужен объявленный капитал в двадцать тысяч.

— Ты чего, Дашка, сдурела? На первую гильдию никак замахнулась?

Я озадаченно на нее посмотрела. Впрочем, если Толоконников еще вчера не знал о новом указе, то и тетке неоткуда о нем знать. Почему-то я была уверена, что она подслушала нашу беседу с Громовым, но то ли в лавке стены и двери слишком хорошие, то ли Громов позаботился, чтобы нас не подслушали.

Пришлось коротко пересказать новости тетке. Анисья втянула воздух сквозь зубы.

— Да чтоб ей… — Она осеклась. — Жилось долго и счастливо, благодетельнице нашей, только и думает, как о простом народе позаботиться. — Она несколько раз вздохнула, успокаиваясь. — Да только, сдается мне, ты, Дашка, на воду дуешь. Капитал ведь отроду не проверяли.

— У дочери Захара Кошкина проверят.

Тетка надолго задумалась.

— Твоя правда, — неохотно признала она наконец. — У батюшки твоего завистников хватало. На нем уже не отыграться, а на тебе — могут.

Она откусила от размокшего сухаря, начала жевать. Лицо ее стало задумчивым.

Я глубоко вдохнула, собираясь с духом.

— Тетушка, мне нужен твой совет.

— Значит, точно дело дрянь. — Она слизнула прилипшую к пальцу сухарную крошку.

Я молчала.

— Говори, — не выдержала тетка.

— Дворянке Ветровой подобает вторая гильдия. Однако купчихе Григорьевой доступна и третья. Капиталом можно объявить дом.

— Окстись, Дашка, дом, хоть и хорош, столько не стоил, — вскинулась она, будто не услышав «купчихе Григорьевой».

Или, наоборот, слишком ясно услышав.

— От силы пять тысяч, и то только потому, что лавка больно хороша стала.

— Шубу добавить. Сказать, что какие серьги от приданого остались, не суть, серьги мои точно пересчитывать не будут, — отмахнулась я.

На самом деле я отчетливо понимала, что сейчас мы спорим о мелочи, потому что обе боимся подступить к главному.

— Если оформить дело на тебя, тетушка? — произнесла я наконец то, что повисло в воздухе.

— Дашка, — медленно проговорила она. — Ты в уме?

— Я понимаю, — затараторила я, не то уговаривая, не то отговаривая, — что это плохой выход. Что все риски лягут на тебя, и, если я проторгуюсь, за долгами придут к тебе. Что это тебе придется бегать по присутственным местам, оформляя бумаги и налоги…

Я не договорила. Тетка тоже молчала. Отпила чая, поморщилась.

— Остыл.

— Налить горячего?

— Не мельтеши.

Я послушно заткнулась.

Тетка вернула чашку на стол. Взгляд у нее изменился: стал острым, напоминая почему-то взгляд менялы Зильбермана.

— На меня, значит, — сказала она. — Свидетельство третьей гильдии.

— Если это возможно.

— Ежели по закону, поди, и возможно. Я — вдова, значит, имею право держать свое дело. Лавка от дома неотделима, поэтому дом — капитал. Шубка твоя отрубов восемьсот стоит, ежели ее оценить. Серьги, платье, товар, припасы — еще что-нибудь наскребем. До восьми тысяч не дотянем, конечно, да капитал ведь объявляют, а не на стол выкладывают.

Какая-то холодная расчетливость появилась в ее голосе, и от этого я поежилась, несмотря на горячий чай.

— Только Рябинин-то все равно спросит, откуда капитал.

— Ты его знаешь?

— А кто ж его не знает? Староста купеческий не голубь сизый, чтобы увидел бумажку — и поверил. Он спросит, откуда капитал, непременно спросит. Может, не так, как с тебя бы спросили, да только всем известно: Анисья Григорьева приживалкой весь свой век при семье сестры была. Откуда у нее аж восемь тысяч? И дом не ее, дом Дарье Захаровне от батюшки по наследству остался.

Молчание повисло тяжелое и вязкое, как патока. Я ждала, что скажет тетка. Тетка не то думала, не то ждала моей реакции.

— Положим, Рябинину получится зубы заговорить, — продолжила она. — Он, конечно, не мальчик и не Савка. — мотнула головой в сторону окна, из-за которого до сих пор слышался стук дерева: мальчишки укладывали поленницу. — Только, Дашенька, правильно ведь ты сказала. Если свидетельство на мне, то и перед старостой я стоять буду. И в управу я пойду. И с поставщиками рядиться мне. И если кто жалобу напишет — ко