Души моей палач - Ульяна Соболева

一触即发，缘分天定，祸福相依如影随形

"Одно касание — и всё решается, судьба предначертана небесами, счастье и беда неразлучны как тень с телом"

Покои принца Лэн Цзюе, утро пятого дня

Ли Яньхуа

Я стою у порога его покоев и дрожу.

Не от холода — хотя утренний воздух пробирает сквозь тонкое серое платье служанки. Дрожу от страха, от предчувствия, от того, что происходило прошлой ночью. Его музыка, мой голос, слова, которые рождались сами собой... Слова, которые могли выдать слишком много.

Он знает. Видел в его глазах подозрение, когда утром спрашивал о пении.

Поднимаю руку, чтобы постучать, но пальцы дрожат так сильно, что не могу контролировать движения. Пять дней унижений, пять ночей, когда засыпала с мокрой от слёз подушкой. Но вчера было хуже всего — потому что он заставил меня петь. Заставил открыть часть души, которую я отчаянно пыталась скрыть.

"Сердце просит тишины, но получает только сны..." Зачем я пела ЭТО? Зачем показала ему свою боль?

Стучу наконец — три коротких, робких удара.

— Войди, — доносится его голос. Холодный, как всегда. Но мне кажется, я слышу в нём усталость.

Вхожу, кланяюсь низко, не поднимая глаз. Комната залита утренним светом, но атмосфера в ней тяжёлая, давящая. Он сидит за столом, перед ним раскрыты свитки с государственными бумагами. Чёрные волосы собраны в высокий пучок, одет в тёмно-синий ханьфу с серебряной вышивкой. Красивый и недосягаемый, как статуя из чёрного нефрита.

— Доброе утро, ваше высочество, — шепчу я.

— Что хорошего в утре, когда спать не давали всю ночь? — отвечает он, не поднимая глаз от документов.

Сердце подпрыгивает. Он не спал? Из-за нашего... разговора через музыку?

— Простите, если служанки были слишком шумными...

— Не служанки. — Он наконец смотрит на меня, и в золотых глазах что-то опасное. — Кое-кто решил, что может безнаказанно распевать песни всю ночь.

Я пела? После того, как он отпустил меня? Не помню...

Но помню, как лежала без сна, прокручивая в голове каждую ноту его мелодий. Как сердце сжималось от боли, которая звучала в музыке. Как хотелось снова услышать его игру...

— Я не знала, что мешаю вашему высочеству отдыхать, — говорю тихо.

— Ложь. — Он встаёт, подходит ближе. — Ты прекрасно знала. Знала, что я слушаю.

Отступаю к стене, но он продолжает приближаться. Высокий, мощный, излучающий холодную опасность. Останавливается в шаге от меня, и я чувствую исходящее от него тепло. Странно — внешне он ледяной, а тело излучает жар.

— Зачем ты это делаешь? — спрашивает он тихо.

— Что, ваше высочество?

— Пытаешься пробраться в мою голову. Поёшь слова, которых не должна знать. Смотришь на меня так, словно видишь кого-то другого.

Другого? Да, вижу. Вижу того мальчика, которого предала мать. Вижу раненого зверя за маской монстра.

— Я ничего не пытаюсь, — шепчу. — Просто... выполняю свои обязанности.

— Обязанности служанки не включают психологические пытки хозяина.

Пытки? Это он называет пытками мою попытку понять его?

— Тогда скажите, что я должна делать, — говорю я, встречая его взгляд. — Как должна себя вести, чтобы не мешать вам?

Что-то мелькает в его глазах — удивление? Раздражение?

— Молчать, — говорит он жёстко. — Делать свою работу и молчать. Никаких песен, никаких взглядов, никаких... чувств.

Чувств. Значит, он всё-таки что-то чувствует.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Буду молчать.

— И перестань смотреть на меня так.

— Как?

— Так, словно я... — он запинается, отворачивается. — Словно я человек.

Слова ударяют прямо в сердце. Да, я смотрю на него как на человека. Потому что под всей этой жестокостью, под маской демона, вижу живую душу. Раненую, напуганную, но живую.

— Простите, — шепчу я. — Больше не буду.

Он поворачивается обратно, изучает моё лицо.

— Хорошо. Тогда за работу. — Указывает на стол. — Убери завтрак. Аккуратно.

Подхожу к столу, начинаю собирать посуду. Руки всё ещё дрожат — от близости, от его взгляда, от того, что он стоит совсем рядом и наблюдает за каждым движением.

Не думай о нём. Просто делай работу.

Беру последнюю чашку — изящную, из тонкого фарфора, расписанную золотыми драконами. Дорогую, наверняка старинную. Несу её к подносу, стараясь не смотреть на него.

Но он двигается в тот же момент — поворачивается к окну, — и мы сталкиваемся.

Чашка выскальзывает из рук.

Время замедляется. Я вижу, как фарфор летит к полу, как его лицо искажается от ярости. Инстинктивно бросаюсь вперёд, пытаясь поймать чашку.

И моя ладонь касается его руки.

Голой руки.

Перчатка каким-то образом сползла, когда он тянулся к документам, и моя кожа соприкасается с его кожей.

Мир взрывается.

Не метафорически. Буквально. Что-то происходит в момент касания — электрический разряд, который пробегает от пальцев по всему телу. Я слышу его резкий вдох, вижу, как расширяются его зрачки.

Боже. Что это?

Но ещё страшнее его реакция. Он замирает, как статуя, смотрит на наши соединённые руки с таким выражением, словно видит призрака. В золотых глазах ужас, потрясение, что-то похожее на боль.

— Отпусти, — шепчет он.

Но я не могу. Потому что в момент касания чувствую не только этот странный разряд. Чувствую его. Все его эмоции, которые он так тщательно скрывает, обрушиваются на меня волной.

Одиночество. Такое глубокое, что хочется кричать.

Боль. Старая, как рана, которая никогда не заживает.

Страх. Перед тем, что я могу дать ему то, в чём он нуждается.

И под всем этим — отчаянное, голодное желание быть понятым.

— Отпусти! — рычит он громче, но всё ещё не двигается.

Убираю руку резко, и связь обрывается. Он отшатывается, словно я его ударила, хватается за стол для опоры.

— Что... что ты со мной сделала? — хрипит он.

— Ничего! — Я отступаю, прижимаюсь к стене. — Клянусь, я ничего не делала!

— Ложь! — Он поворачивается ко мне, и на лице ярость, смешанная с паникой. — Ты... я почувствовал... как ты можешь заставить меня чувствовать?!

Он почувствовал то же, что и я? Эту связь, эти эмоции?

— Я не знаю, — шепчу честно. — Не знаю, что происходит.

— Колдовство, — выдыхает он. — Это может