Души моей палач - Ульяна Соболева

Медленные, размеренные шаги по мраморному полу. Кто-то идёт по коридору. Кто-то, чья походка знакома до боли.

Он идёт сюда.

Сердце подпрыгивает к горлу. Неужели моя песня достала его настолько, что он не смог остаться в своих покоях?

Шаги останавливаются у моей двери.

Долгая пауза.

Потом тихий стук — три удара, не требовательных, а почти... просящих?

— Войдите, — говорю я, удивляясь твёрдости собственного голоса.

Дверь открывается, и он входит.

В лунном свете он выглядит как призрак — бледный, прекрасный, нереальный. Одет в простой чёрный ханьфу без украшений, волосы распущены по плечам. Без парадности, без маски величия.

Просто мужчина, который не может спать.

— Ты пела, — говорит он. Не вопрос. Констатация факта.

— Да.

— Громко. Весь дворец слышал.

— Простите, если разбудила.

Он делает шаг в комнату, закрывает за собой дверь. В крошечном пространстве его присутствие ощущается особенно остро.

— Не разбудила. — Голос тише обычного. — Я не спал.

— Знаю.

— Откуда?

— Видела свет в ваших покоях.

Он подходит к окну, смотрит наружу. Стоим молча — я у кровати, он у окна. Между нами метр расстояния и пропасть всего, что произошло сегодня.

— Зачем пришли? — спрашиваю наконец.

— Не знаю, — отвечает честно. — Услышал голос и... пошёл на звук.

Как мотылёк на огонь.

— Вам не понравилась песня?

— Наоборот. — Он поворачивается ко мне, и в лунном свете его лицо кажется мраморным. — Слишком понравилась.

— Почему это плохо?

— Потому что в ней была правда.

Какая правда?

— Не понимаю.

— Ты пела о том, что я не смог тебя сломать, — говорит он медленно. — И это правда. Несмотря на всё, что сделал... ты всё ещё здесь. Всё ещё сильная.

Слова ударяют прямо в сердце. Значит, он действительно слушал. Понял каждое слово.

— Хотели сломать?

— Хотел, — признаётся он. — Думал, если унижу тебя достаточно сильно, ты перестанешь... влиять на меня.

— И как? Получилось?

Долгая пауза.

— Нет, — шепчет он. — Стало только хуже.

Хуже? Что он имеет в виду?

— Что стало хуже?

— Вина. — Он отворачивается к окну. — Впервые за двадцать лет чувствую вину за свои поступки.

Слова потрясают меня. Он чувствует вину? Демон, который не должен испытывать ничего, кроме холодного равнодушия?

— Вина — это хорошо, — говорю я осторожно. — Значит, вы всё ещё человек.

— Не хочу быть человеком! — Голос срывается на крик. — Людям больно! Они страдают, предают, умирают!

— Но они также любят, радуются, живут по-настоящему.

— А стоит ли это боли?

Вопрос, который мучает его всю жизнь.

— Не знаю, — отвечаю честно. — Для каждого ответ свой. Но знаю одно — жизнь без чувств не жизнь. Это существование.

Он поворачивается ко мне резко.

— Тогда объясни мне, — говорит, и голос дрожит, — зачем я пришёл сюда? Зачем не могу выбросить тебя из головы? Зачем каждую секунду думаю о том, что сделал?

Он мучается. Так же, как и я.

— Потому что, несмотря на всё, что говорите, вы не мёртвый внутри. Просто... очень напуганный.

— Чего мне бояться?

— Того же, чего боюсь я, — шепчу. — Привязаться к кому-то, кто может уйти. Полюбить того, кто может предать.

Слова повисают в воздухе между нами. Мы смотрим друг на друга сквозь лунный свет, и я вижу в его глазах ту же боль, что чувствую сама.

— Ты не боишься меня, — говорит он удивлённо. — После всего, что сделал... ты не боишься.

— Боюсь, — признаюсь. — Но не вас. Боюсь того, что чувствую к вам.

— Что ты чувствуешь?

Правда. Он хочет услышать правду.

— То, что не должна. — Голос едва слышный. — То, что может разрушить нас обоих.

Он делает шаг ко мне.

— Скажи, — требует тихо.

— Сострадание, — шепчу. — Понимание. И... что-то ещё. Что-то, что пугает меня больше смерти.

— Что именно?

— Надежду, — признаюсь. — Надежду, что под всей этой жестокостью есть тот, кого можно... полюбить.

Последнее слово вырывается против воли. И мир замирает.

Он стоит в шаге от меня, смотрит с таким выражением, словно я произнесла заклинание.

— Любить? — повторяет он хрипло. — Меня?

— Не вас, — поправляю быстро. — Того, кем могли бы быть.

— Я не изменюсь.

— Знаю.

— Я буду причинять тебе боль.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Зачем? Хороший вопрос.

— Потому что иногда... иногда любовь не спрашивает разрешения. Она просто приходит и остаётся, несмотря ни на что.

Он закрывает глаза, словно мои слова причиняют физическую боль.

— Не говори так, — шепчет. — Не давай мне то, чего не могу принять.

— А если я не даю? Если просто... есть?

— Тогда мы оба пропали.

Возможно. Но разве это не лучше, чем пустота?

— Может быть, — соглашаюсь. — Но знаете что? Лучше пропасть, чувствуя что-то настоящее, чем жить, не чувствуя ничего.

Он открывает глаза, смотрит на меня долго, изучающе.

— Ты действительно не боишься, — говорит с чем-то похожим на восхищение.

— Боюсь. Но не настолько, чтобы убежать.

— Глупая девочка.

— Возможно.

Мы стоим в тишине, и воздух между нами дрожит от невысказанного. Я знаю, что он сейчас уйдёт. Развернётся и уйдёт, потому что этот разговор зашёл слишком далеко.

Но он не уходит.

Вместо этого протягивает руку — медленно, осторожно, словно боится, что я исчезну.

— Можно? — спрашивает хрипло.

Понимаю, что он просит разрешения коснуться меня. Не принудить, не приказать — просто коснуться.

Киваю.

Его пальцы касаются моей щеки — нежно, почти благоговейно. И снова этот электрический разряд, эта связь, которая делает нас едиными.

— Прости меня, — шепчет он, и голос ломается. — За то, что сделал сегодня. За боль, которую причинил.

Слёзы жгут глаза. Не от боли — от облегчения. Он может раскаиваться. Может сожалеть. Значит, не всё потеряно.

— Прощаю, — шепчу в ответ.

— Не должна.

— Но прощаю.

Он наклоняется ближе, и я думаю, что он поцелует меня. Хочу этого и боюсь одновременно.

Но он только прижимается лбом к моему лбу, и мы стоим так, дыша одним воздухом.

— Что с нами будет? — шепчу я.

— Не знаю, —