Безупречная репутация - Марьяна Брай
Я посмотрела на него со смесью жалости и профессионального интереса. Чиновник, попавшийся на взятке — сюжет избитый, как старый сапог. Просто сказать «он не брал» — никто не поверит. В Петербурге не верят в честных чиновников, в них верят меньше, чем в русалок.
— Корней Венедиктович, — я остановилась у скамейки и жестом приказала ему сесть. — Если мы просто напишем, что вы честный человек, люди посмеются. Нам нужно не оправдание. Нам нужна Легенда.
— Какая легенда? — он уставился на меня, как на сумасшедшую.
— Нативная благотворительность, — я произнесла это слово из будущего и тут же поправилась.
— Тайное человеколюбие! Скажите, вы когда-нибудь подавали нищим?
— Ну... по праздникам... пятачок... — промямлил он.
— Мало. Слушайте мой план. Эти три тысячи — это не взятка. Это деньги, которые вы собирали втайне от всех, чтобы основать приют для вдов мелких чиновников. Или фонд для обучения сирот каллиграфии. Вы долго на них копили, отказывая себе во втором блюде и новых панталонах. Вы хранили их в столе, потому что... — я прикусила губу, подбирая логику, — …потому что хотели сделать сюрприз министру к его юбилею, от его имени сделать благое дело. Вы боялись, что если положите их в банк, об этом узнают и решат, что вы хвастаетесь.
Глаза Стоянова начали округляться.
— Но это же... ложь?
— Это альтернативная реальность, Корней Венедиктович. Мы заставим людей поверить, что вас подставили не потому, что вы вор, а потому, что ваш Прохор Петрович — бездушная скотина, решившая уничтожить святого человека. Мы сделаем из вас мученика идеи.
— Но как? — прошептал он. — В «Пчеле» уже готовят статью о «финансовом змие в недрах министерства».
— У нас есть «Светский Петербург», — я хищно улыбнулась. — И у нас есть отдел рекламы. Софья! Подойди-ка сюда. Нам нужно срочно написать «Письмо благодарной сиротки». А еще вам с Николаем придётся съездить в один из приютов и договориться с его благодетельницей о взносе, благодаря которому она будет на каждом углу говорить, что Стоянов вот уже несколько лет тайно помогает им. А тайно потому, что сам велит ей молчать и не озвучивать, от кого пришла помощь!
— Поняла. Сделаем, только… какую сумму им предложить за это?
— Корней Венедиктович сам решит. Вот ее мы и предложим, — уклончиво ответила я, но по глазам напуганного скорой расправой мужчины поняла, что он готов на всё и торговаться нельзя.
Вечером того же дня редакция гудела. Я заставила Фомича рассыпать набор сонетов и поставить на вторую полосу текст, от которого у меня самой наворачивались слезы (от смеха над собственной наглостью).
«СЛУЧАЙНЫЙ СВИДЕТЕЛЬ: Добродетель в оковах! Знает ли Петербург, что среди серых стен министерских кабинетов бьётся сердце истинного филантропа? Нам стали известны подробности частного подвига К.В. С-ова. Годами этот скромный муж откладывал по копейке, чтобы внести залог за неимущих должников... Его скромность столь велика, что он скрывал золото даже от домашних. И вот чёрная зависть коллег превратила дар милосердия в орудие клеветы!».
— Лиза, это гениально, — Софья сидела за конторкой, переписывая текст своим каллиграфическим почерком под мою диктовку.
— Мы добавим, что он ещё и в церковь вклады не делал, чтобы не привлекать внимания?
— Да! Пиши: «Он молился в тишине, а деньги хранил под рукой, чтобы в любой миг прийти на помощь.». Боже, я сама в это начинаю верить!
На следующее утро Петербург проснулся от новой сенсации. Пока «Северная пчела» осторожно намекала на «злоупотребления», наша газета кричала о «загубленной святости». Я решила закрепить успех и вытащила Софью и Коко, который, наконец, отоспался после своих похождений, в кофейню Вольфа и Беранже — главный рассадник слухов. Там мы должны были встретиться со Стояновым и получить вторую часть гонорара.
— Посмотрите на эти лица, — шептала я, попивая шоколад и наблюдая, как два столоначальника за соседним столом яростно тычут пальцами в нашу статью.
— Они уже не обсуждают, брал он взятку или нет. Они спорят о том, какой он приют хотел открыть — для вдов или для хромых собачек.
— Лиза, ты дьявол в юбке, — восхищенно пробормотал Коко. — Ты знаешь, что Прохор Петрович сегодня на службе пытался оправдаться, а ему коллеги руки не подали? Сказали: «Как вы могли, Прохор, покуситься на деньги для сирот?».
— В этом и суть, Коко. Если тебя обвиняют в краже, обвини их в отсутствии сердца. Репутация — это не то, что ты делаешь, а то, что о тебе успели прочитать за завтраком.
В этот момент в кофейню вошел сам Стоянов. Он выглядел... иначе. Плечи расправлены, взгляд больше не ищет дыру в полу. Его тут же окружила пара чиновников. Один из них, седой старик с орденом святой Анны, похлопал его по плечу:
— Корней Венедиктович! Простите нас, грешных, не разглядели мы в вас второго Филарета! А Прохор-то, каков подлец!
Стоянов, наконец, увидел нас в углу. На мгновение наши глаза встретились. Он едва заметно кивнул, и в этом жесте было больше благодарности, чем во всех словах мира. А еще там был страх — он понял, что теперь ему действительно придётся жертвовать на приюты, чтобы легенда не рассыпалась.
— Ну что, сестрёнка, — я подтолкнула Софью. — Пора в редакцию. У нас там, конечно, нет очереди из героев, которые хотят отмыть свою совесть через наши печатные станки. Но сегодня мы заработали не только деньги, но и влияние.
— И что мы будем делать дальше? — спросила Софья, чьи глаза теперь горели истинным азартом.
— Дальше? Мы сделаем так, чтобы в Петербурге стало модно быть добрым, даже если ты последний мошенник. Наша газета станет судебным залом, где приговор выносит не закон, а совесть. В общем, нам нужно проверять, кого мы спасаем, и точно знать, что человек этот как минимум не полный паршивец. Теперь нам самим нужно начать беспокоиться о репутации, дорогие мои!
Николя получил от нашего первого, обратившегося самостоятельно к нам за помощью заказчика чек, вложенный в газету, как мы с ним договорились, и мы отправились домой.
Возвращались мы в отличном настроении. Погода перед холодами, словно желая подарить людям