Безупречная репутация - Марьяна Брай

Тираж снова вырос, папенька был счастлив, а в моём ридикюле лежал пухлый конверт и сегодняшний чек от чиновника — «на развитие русской каллиграфии», разумеется. Тысяча восемьсот пятидесятый начинал мне нравиться. Здесь люди были такими же доверчивыми, как в эпоху интернета, только верили они бумаге, пахнущей свежими чернилами. И я была той, кто эти чернила смешивал.

Обед в нашем доме в последнее время напоминал заседание штаба партизанского отряда, замаскированное под семейную трапезу. Не успела Марфутка водрузить на стол супницу с ароматными щами, как парадная дверь содрогнулась от удара, достойного тарана.

— Платон! Друг мой! Ты видел?! Ты читал?! — рёв генерала Почечуева-Задунайского ворвался в столовую раньше самого героя.

Аристарх Саввич влетел в комнату, размахивая свежим номером «Светского Петербурга» так неистово, что едва не смахнул со стола солонку. Его лицо, обычно багровое, сегодня сияло неоновым светом триумфа.

Я, признаться, на секунду замерла с ложкой в руке, судорожно вспоминая: «Так а что мы там вчера наваяли в типографском угаре?». Ах да! Колонка про «Тайные подвиги старого грифона». Вчера перед сном, уже задув свечу, вдруг подскочила, зажгла её снова и, давясь от смеха, правила сухие строчки отца.

Папенька добросовестно записал генеральские бредни про охоту на медведей с голыми руками, а я… я превратила это в легкий, почти карикатурный очерк о «неутомимом кавалере, чья храбрость в лесу уступает лишь его галантности в гостиных.».

— Читают! Платон, клянусь Андреем Первозванным, читают! — генерал грохнулся на стул, который жалобно хрустнул. — Я сегодня специально в Летний сад пошел. Ходил кругами вокруг кофейного домика, будто засаду устраиваю. И что ты думаешь? Дамы в сиреневом шелке, те самые Лопухины, кажется… Сидят, уткнулись в твой листок и помирают со смеху! «Ах, — говорят, — какой мужчина этот грифон! Какое сердце!»!

Отец, сохраняя каменное лицо, аккуратно отодвинул тарелку.

— Рад за ваш успех, Аристарх Саввич. Но не кажутся ли вам некоторые… хм… обороты излишне вольными? Лизавета Платоновна вчера поправила стиль.

Генерал повернулся ко мне, его усы качнулись в восторженном поклоне.

— Лизавета Платоновна! Душа! Гений! Ты так написала про мой шрам на коленке, что я сам в него влюбился! Знаешь что? В следующем номере давай прямо адрес мой бахнем по центру. Чтобы вдовы не плутали по переулкам, а шли сразу на огонёк героя!

Я едва не поперхнулась морсом. Одно дело создавать миф, другое — устраивать проходной двор в генеральском доме.

— Ну что вы, Аристарх Саввич! — я сложила руки в молитвенном жесте, стараясь, чтобы мой сарказм не просочился сквозь патоку голоса. — Вы же стратег! Где вы видели, чтобы крепость сразу открывала ворота? Если мы дадим адрес, тайна исчезнет. Женское любопытство — вещь хрупкая: его надо кормить по чуть-чуть.

— По чуть-чуть? — Почечуев разочарованно поник усами.

— Именно. Поэтому ваши «Записки грифона» будут выходить строго по вторникам и четвергам. Ни днём чаще! — я подняла указательный палец. — Люди должны ждать вас с нетерпением. Они должны гадать в понедельник: «А что же наш герой выкинет завтра?». Если мы будем печатать вас ежедневно, они привыкнут к вам, как к утренней овсянке. А мы хотим, чтобы вы были для них шампанским!

— Шампанским… — блаженно повторил генерал, пробуя слово на вкус. — С пузырьками! Слышишь, Платон? Лизавета дело говорит. Пусть томятся! Пусть страдают до четверга! Эх-х, Лиза, да ты гения наша!

Отец бросил на меня быстрый взгляд, в котором читалось: «Лиза, ты играешь с огнём, но, черт возьми, как это работает!». А я уже прикидывала в уме, как в следующей колонке «случайно» упомянуть, что генерал в долгах по уши, но подать это как «широту русской души, не знающей границ в тратах на прекрасное». Ребрендинг банкрота в романтического транжиру — задача как раз для моего настроения.

Начало октября и активная фаза моей петербургской авантюры пахла уже не только типографской краской и сыростью Невы, но и тем самым упоительным ароматом, который не спутать ни с чем — запахом чистой прибыли. Октябрь раскрасил город в охру и багрянец, а наши счета — в обнадеживающий золотистый цвет.

Мы с отцом сидели в его кабинете, окруженные кипами бумаг, но на этот раз хаос был только видимым. На массивном дубовом столе лежал мой главный козырь — листы, расчерченные в аккуратные колонки. Я внедрила в «Светский Петербург» систему двойной записи и управленческий учет, от которых у папеньки поначалу шла кругом голова.

— Лизанька, душа моя, — Платон Сергеевич в десятый раз протёр пенсне, вглядываясь в мои таблицы. — Объясни мне ещё раз, как это работает? Почему здесь цифра красная, а здесь зелёная? И что это за «дебет» с «кредитом»? Ты говоришь, как заправский бухгалтер из голландской конторы!

Я усмехнулась, пододвигая к нему итоговую ведомость. Мои пальцы, испачканные в чернилах — издержки производства, которые я носила с гордостью ювелира— уверенно прочертили линию под итогом месяца. — Всё просто, папа. Красное — это то, что мы потратили, включая дрова, бумагу и ночные смены Фомича. Зелёное — это наш чистый триумф. Посмотри на цифру в правом углу.

Отец замер. Его губы беззвучно зашевелились, пересчитывая нули. — Четверть... Лиза, это же четверть той суммы, что мы должны вернуть в январе! За один месяц! Мы... мы не просто выживаем, мы побеждаем! — Он поднял на меня взгляд, полный такого детского восторга и облегчения, что у меня на мгновение сжалось сердце.

Мой благородный, честный отец, который ещё месяц назад готовился пустить имение с молотка, теперь видел свет в конце туннеля. Тираж вырос в четыре раза. Это был не просто успех, это была информационная монополия в масштабах отдельно взятого Петербурга.

— Если сохраним темп, к Рождеству мы не только отдадим долг, но и сможем купить новый печатный станок из Германии, — добавила я, лениво помешивая остывший чай. — Люди подсели на наши новости, как на заморские сласти.

В этот момент дверь в прихожую распахнулась, и до нас донесся голос Аркадия Столпянского. Громкий, властный, с нотками металла, который всегда заставлял Марфутку вытягиваться во фрунт. Наш уважаемый совладелец и мой официальный жених-абьюзер явно был не в духе.

Как только я успела свернуть и убрать со стола наши таблицы с «черным налом», Аркадий вошел в кабинет. Без стука, заполнив пространство