Ноктюрн - Карина Халле
Эту фотографию я рассматриваю внимательнее. Две женщины смеются, сцепившись руками, стоят возле здания похожего на закусочную. Непринуждённое, искреннее счастье — не тот постановочный гламур, который виден на других снимках Элизабет. Я кладу фото в карман, убеждая себя, что это улика.
В шкафу — скромная коллекция в основном чёрных платьев, чемодан и несколько коробок из-под обуви. Ничего необычного. Продолжаю искать и в конце концов нахожу то, что искал: спрятанную внутри экземпляра «Почтальон всегда звонит дважды» маленькую адресную книжку. Листаю её, отмечая имена — большинство из них мне незнакомы. Рядом с именем Лены Рид стоит звёздочка. Несколько записей обозначены только инициалами.
А на последней странице — единственный адрес без имени. Тот же район складов, где мы с Леной были вчера.
Я кладу адресную книжку вместе с фотографией в карман и продолжаю методичный обыск, выискивая что-нибудь, что могло бы быть связано с теми «европейцами», о которых упоминала Лена. Ничего очевидного не попадается, хотя я нахожу несколько спичечных коробков из элитных заведений — мест, которые начинающая актриса не могла себе позволить. Интересно, как часто она пыталась выпросить в этих местах бесплатный ужин или напитки у щедрого — или не очень — собеседника.
Когда я собираюсь уходить, на меня внезапно накатывает волна головокружения.
Хватаюсь за край стола и жду, пока пройдёт.
Стресс и недосып, говорю я себе. Ничего больше.
Не может быть ничего больше.
— Горе умеет преследовать тебя самыми причудливыми способами, — когда-то сказал мой врач.
Но я уже отгоревал.
Смотрю на часы. Чуть больше трёх. Достаточно времени, чтобы проверить ещё
Меня будит тьма.
Я открываю глаза и понимаю, что сижу в своей машине. Двигатель заглушен, я припаркован на улице, которую не сразу узнаю. На часах 1:17 ночи.
Какого хрена?
Почти десять часов вычеркнуто из памяти.
К горлу подкатывает паника, пока я пытаюсь сориентироваться. Северная Айвар-авеню. Я стою напротив жилого комплекса «Альто Нидо».
Дом Лены.
Я не помню, как сюда доехал. Не помню вообще ничего с того момента, как покинул пансион Элизабет. Пустота там, где должны были быть часы моей жизни.
Господи помилуй.
Сжимаю руль, костяшки побелели в тусклом свете фонаря. Это не первый раз, когда я теряю время, но провал в памяти — самый долгий за всё время. И впервые я очнулся в месте, совершенно не помня, зачем сюда приехал.
Я осматриваю себя: нет ли травм, крови — хоть чего-то, что объяснило бы этот эпизод. Ничего. Только привычный металлический привкус во рту, который всегда сопровождает эти отключки.
В окне третьего этажа дома зажигается свет. Сквозь тонкие занавески я различаю силуэт — женскую фигуру с распущенными по плечам волосами.
Лена.
Что-то шевелится внутри меня — голод, ощущаемый одновременно чужим и знакомым. Я слежу за тем, как она проходит мимо окна, не подозревая, что за ней наблюдают. На таком расстоянии детали должны быть неразличимы, но почему-то я могу различить изгиб её шеи, грациозную дугу руки, которой она тянется вверх, чтобы задернуть штору.
Что я здесь делаю? Расследую убийство Элизабет Шорт или выслеживаю Лену Рид? Граница между профессиональным интересом и личной одержимостью опасно размыта.
Завожу машину и отъезжаю от тротуара, заставляя себя смотреть на дорогу, а не на окно, которое теперь светится, словно маяк, за спиной. Тьма обволакивает меня, уютная, почти живая. Я всегда был существом ночи, работал лучше после заката. Но в последнее время свет становится всё труднее выносить: калифорнийское солнце слишком яркое, звуки слишком громкие — ещё одна странность в моём растущем списке поводов для беспокойства.
Вернувшись в квартиру, наливаю виски на три пальца и выпиваю одним глотком. Алкоголь ничуть не гасит странную энергию, вибрирующую во мне. Сон кажется невозможным, хотя я чувствую сильное изнеможение.
Я думаю о Лене — о её тёмных глазах, полных тайн, о голосе, похожем на дым и бархат, об электричестве, проскочившем между нами на складе. Воспоминание о её теле, прижатом к моему в тёмной подворотне, где мы прятались от людей Коэна, посылает жар по венам.
Я откидываюсь в кресле, расстёгиваю ширинку. Член уже рвётся из штанов, умоляя выпустить его. Вытаскиваю его — длинный, толстый, горячий — крепко сжимаю в кулаке и поддаюсь тому, куда мой разум так отчаянно рвался.
Я представляю Лену на коленях, её огненные кудри струятся по плечам, губы приоткрыты. Её пальцы скользят вдоль меня, дразнят, соблазняют. Представляю, как она садится ко мне на колени, платье соскальзывает, открывая полную грудь, вздымающуюся с каждым вздохом, крошечные розовые соски, что на вкус как небо на моём языке. Она целует меня жадно, яростно, требовательно, скачет на мне так, будто это последнее, что она сделает в жизни, — будто я последний мужчина, которого она трахнет.
Эти образы захлёстывают меня — грязные, похотливые — и я стону. Её голос звучит у меня в ушах, — сбивчивый шёпот желания и нужды. Мои собственные слова становятся ещё жёстче.
— Возьми мой член, грязная маленькая шлюха, — говорю я ей, пока она стонет и впивается ногтями мне в спину. — Ты ведь хочешь его, да, котёнок? Тебе, блядь, это нравится.
Я представляю её под собой на шелковых простынях, тёмные глаза полны озорства и обещания. Всё это так ярко, так живо, что накрывает меня с головой, пока я почти перестаю узнавать собственные фантазии. Рука движется всё быстрее, пока я представляю, как широко раздвигаю её розовую пизду и забираю всё, что она готова мне отдать.
Теперь моя рука движется ещё быстрее, и я представляю, как её ногти впиваются мне в кожу, как жар её дыхания обжигает мою шею. Алкоголь горит в венах, и я воображаю, что теперь тело Лены лежит подо мной лицом вниз, упругая задница прижата ко мне, она принимает каждый сантиметр так, будто не может насытиться.
— Вот так, — говорю я ей. — Теперь ты моя.
Моя.
Одной мысли о том, чтобы обладать ею, заявить на нее права, вонзаясь в неё до самого основания, хватает, чтобы довести меня до предела.
Бёдра отрываются от кресла, и я кончаю с её именем на губах; горячие струи пачкают рубашку, пока я судорожно хватаю ртом воздух.
После оргазма я дрожу, дыхание рвано отдаётся