Безупречная репутация - Марьяна Брай

Я решила отомстить Аркадию по-женски изысканно. В гардеробе у меня висело роскошное шелковое платье цвета морской волны, в котором я выглядела бы королевой. Но я выбрала самое скромное — серое, с глухим воротничком и минимумом отделки. А сверху нацепила воротничок, отчего стала похожа на нищую гувернантку, что, по сути, частично было правдой.

Софья последовала моему примеру. Когда Аркадий заехал за нами, его лицо вытянулось. Он-то рассчитывал, что я буду сиять, как вывеска на фасаде его маскулинности, подчёркивая статус. А вместо этого получил двух «серых мышек» из обедневшей дворянской семьи.

— Лизавета, вы… э-э… весьма скромны сегодня, — выдавил он, помогая нам сесть в экипаж.

— О, Аркадий! В зале и без нас будет столько блеска, что я побоялась ослепить публику. Да и скромность, как вы знаете, не порок, — невинно отозвалась я.

Александринский театр гудел, как растревоженный улей. Когда мы входили в ложу, я чувствовала на себе десятки взглядов. Кто-то шептался: «Это та самая дочь Платона Сергеевича? Неужели такой видный господин заинтересовался этой скорбной девицей?».

Мне на руку было признание моей скромности, никчемности и заурядности. На такую никогда не подумают, что эта заурядность творит в городе хаос и вызывает головную боль у сильных мира сего.

Аркадий выпятил грудь, пытаясь соответствовать моменту, но я намеренно держалась в тени. Спектакль был чудовищным. Актеры завывали, заламывали руки и падали на колени с грацией раненых тюленей.

— Боже, посмотрите на этого героя, — шепнула я достаточно громко, чтобы услышали в соседней ложе, где сидел какой-то важный генерал с супругой. — Он страдает так, будто у него не несчастная любовь, а острая подагра. А прима? Ее мимика напоминает мне Фомича, когда тот видит испорченную матрицу.

— Лизавета, тише! — зашипел Аркадий, краснея до корней волос. — На нас смотрят!

— Пусть смотрят, — я фыркнула, открывая веер. — Критика — это двигатель прогресса. Если актер не может отличить пафос от истерики, пусть идёт торговать бубликами.

Соседи справа, чопорная чета в бриллиантах, возмущённо обернулись, шикнув на нас. Аркадий сидел как на иголках, дёргаясь при каждом моём остром замечании. Я видела, как он сжимает набалдашник трости: его раздражала моя независимость, мой сарказм, но он всё ещё надеялся прибрать к рукам и меня, и газету.

Вечер тянулся вечность. Я думала о Шелестове. Почему он пришел сам? Почему так откровенно рисковал? Мой ум пиарщика рисовал схемы: если он говорит правду, это будет сенсация. Если лжёт — идеальный пример для позорного столба. Когда мы, наконец, вернулись домой и Аркадий, рассыпаясь в фальшивых благодарностях, начал раздеваться, Марфутка встретила нас в прихожей.

Она заговорщицки подмигнула мне и, когда жених отвлёкся на разговор с отцом, сунула мне в руку конверт.

— Принесли, барышня, — прошептала она. Я мгновенно спрятала письмо за корсаж. Сердце почему-то забилось чаще.

Ужин прошел в напряженной атмосфере. Аркадий, по-хозяйски расположившись за нашим столом, разливал вино и как бы невзначай задавал вопросы:

— Платон Сергеевич, а скажите-ка, как обстоят дела с расчётами за бумагу? Говорят, вы увеличили закупки? Тираж-то, я гляжу, пошел вверх… Неужто статьи этих ваших «бедных студентов» так окупаются? Признаться, я даже понимаю, почему газета стала интересовать свет! Огонька в ней стало побольше. С одной стороны, конечно, грубовато, где-то мещански напористо, но ведь невозможно оторваться!

Я замерла, глядя на отца. Платон Сергеевич, к моему удивлению, даже не дрогнул. Он медленно отрезал кусочек телятины и, не поднимая глаз, ответил:

— Бумага нынче дорога, Аркадий. А студенты… ну что студенты? Народ молодой, горячий, пишут за копейки. Мы едва сводим концы с концами. Долги-то давят, сами знаете.

Я мысленно аплодировала отцу. Он научился играть в мою игру! Аркадий прищурился, явно не веря, но крыть ему было нечем. Он не знал про секретную бухгалтерию в моих колонках. Пока он видел только верхушку айсберга, а я уже вовсю готовилась к следующему ходу в этой шахматной партии, где ставкой была наша свобода.

Перед сном, закрывшись в комнате, я дрожащими пальцами вскрыла письмо. Внутри была лишь одна фраза: «Завтра в сумерках у Андреевского моста. Если вы и завтра не придете, я больше не побеспокою вас. Е.Ш.»

Я погасила свечу, слушая, как бьётся дождь о стекло. А моё сердце билось в такт слогов: боль-ше-не-по-бес-по-ко-ю!

Вечер следующего дня опустился на город внезапно, укрыв набережные липким сизым туманом, в котором фонари мерцали, как размытые желтые пятна на акварели нерадивого ученика.

Я чувствовала себя сапёром на минном поле. Столпянский после вчерашнего театрального фиаско стал подозрителен, как старая дворовая овчарка. А моё нежелание следовать его правилам только подливало масла в огонь. Но игра стоила свеч.

Если Шелестов не тот монстр, каким его малюет свет, то у меня в руках оказывался сюжет, способный не только разорвать шаблоны, но и уничтожить репутацию лгунов.

— Лиза, мы совершаем безумство, — прошептала Софья, кутаясь в тёмную накидку. Мы стояли в тени кованой решетки в квартале от нашего дома. — Если нас увидит кто-то из знакомых Аркадия... или если папенька узнает...

— Папенька сейчас увлечён корректурой статьи о метеорологических наблюдениях, — отрезала я, всматриваясь в глубину улицы. — А Столпянский пусть привыкает, что я не комнатная болонка, которую можно выгуливать только по расписанию. Тс-с... Едет.

Из тумана бесшумно, как призрак, выплыла закрытая наемная карета. Никаких гербов, никакой позолоты — просто чёрный лакированный кузов, сливающийся с ночью. Дверца распахнулась, и я увидела знакомый силуэт. Евгений Шелестов протянул руку, помогая нам подняться.

Его ладонь была горячей и твёрдой, как гранит, нагретый солнцем. Внутри кареты пахло кожей, табаком и чем-то неуловимо мужским — смесью дорогого одеколона и свежего ветра. Софья забилась в самый дальний угол сиденья, стараясь стать невидимой. Она чувствовала себя крайне неуютно в этой атмосфере заговора. А присутствие Шелестова, чья фигура в тесном пространстве экипажа казалась ещё более внушительной, подавляло её.

Шатен сидел напротив меня, и в полумраке его глаза казались двумя глубокими провалами, полными затаённой боли.

— Благодарю, что пришли, — голос Евгения был негромким, но он заполнял собой всё пространство. — Я не ждал такой милости после того, как ворвался к вам в типографию.

— Я здесь не ради милости, господин Шелестов, —