Безупречная репутация - Марьяна Брай

Карета тронулась, мягко покачиваясь на рессорах. Копыта лошадей глухо стучали по брусчатке, создавая ритмичный фон для нашего разговора. Шелестов вздохнул и вытащил из внутреннего кармана пальто папку с бумагами.

— Взгляните на это, — он передал мне листы. — Это копии векселей, предъявленных к оплате за последнюю четверть года. Все они подписаны моей рукой. Но присмотритесь к нижнему росчерку. При слабом свете масляного фонарика, закреплённого внутри кареты, я начала изучать документы. Я видела тысячи подписей в своей прошлой жизни, и мой глаз был намётан на мелкие нестыковки.

— Наклон линии... — пробормотала я. — И хвостик у буквы «Ш». Он чуть более пологий, чем на оригиналах.

— Именно, — Шелестов подался вперёд, его лицо оказалось совсем рядом с моим. — Моя супруга, Аглая Николаевна, обладает талантом, которому позавидовали бы фальшивомонетчики. Но схема куда изящнее. Её кузен Валериан фон Штрих, о котором вы слышали как о «бедной больной тени», поселившейся в нашем доме... Он не просто живет там. Он — архитектор моего разорения.

— Но свет уверен, что он едва дышит! — вставила Софья, не удержавшись. Евгений горько усмехнулся.

— Он дышит полной грудью, когда я за порогом. Валериан — игрок. Он проиграл состояние своей ветви семьи ещё пять лет назад. Вместе с Аглаей они создали фиктивную задолженность перед подставными лицами. Деньги из моего капитала переводились на счета фирм, которые якобы поставляли оборудование для моих мануфактур. На деле — эти фирмы принадлежат Валериану через третьих лиц.

— Почему вы не пойдёте к прокурору? — я подняла на него взгляд.

— Потому что формально всё чисто, — Шелестов сжал кулаки. — Заказы оформлены, бумаги подписаны «мной». А Валериан... официально он парализован ниже пояса и не встает с кресла. Как обвинить инвалида в финансовых махинациях международного масштаба? Аглая играет роль святой мученицы, ухаживающей за больным братом и страдающей от мужа-гуляки. Каждый мой шаг, каждая попытка оправдаться интерпретируется светом как пьяный бред или жестокость. Они лишили меня не только денег, они лишили меня голоса.

Я замолчала, обдумывая услышанное. Это был классический «газлайтинг» в обертке девятнадцатого века. Изящно, жестоко и абсолютно безнаказанно. Я смотрела на него, и мой аналитический ум уже начал выстраивать контратаку, но вдруг фокус моего внимания сместился.

Тишина в карете стала осязаемой. Я заметила, как свет фонарика играет на его мужественном лице, на резкой линии челюсти, на капле дождя, застрявшей в густых бровях. И губы... У него были удивительно чётко очерченные губы, которые сейчас, когда он замолчал, сомкнулись. В этом чувствовалась такая сила и одновременно такая скрытая нежность, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Я поймала себя на том, что неприлично долго смотрю на его рот, пытаясь предугадать следующее слово.

Почувствовав мой взгляд, Евгений повернул голову. Наши глаза встретились. В этом мимолётном контакте было больше электричества, чем во всех телеграфных линиях Петербурга. Я резко отвела глаза, внезапно осознав, что он замолчал уже несколько секунд назад и просто ждёт моей реакции. Мои щёки предательски вспыхнули.

— Это... это требует стратегического подхода, — выдавила я, глядя в окно на проплывающие мимо тени домов. — Если мы просто напишем правду, нам не поверят. Нужно сделать так, чтобы кузен «выздоровел» на глазах у всех. Или чтобы ваша супруга сама совершила ошибку.

— У меня нет времени на долгие осады, — тихо произнёс он. — Кредиторы начнут опись имущества через две недели.

— Значит, мы будем действовать быстро, — я обрела привычную уверенность. — Я подумаю над планом. Высадите нас здесь.

Карета остановилась за углом. Евгений снова помог нам выйти. На этот раз он задержал мою руку в своей чуть дольше, чем того требовали приличия.

— Спасибо, Лизавета Платоновна. Каков бы ни был итог, вы первая, кто не отвернулся от меня.

Когда экипаж растворился в темноте, мы с Софьей быстрым шагом направились к нашему дому. Софья долго молчала, семеня рядом и поправляя сбившийся платок, но в самом подъезде она вдруг остановила меня, взяв за локоть.

— Лиза... — она заглянула мне в лицо, и её взгляд был непривычно проницательным. — Ты сама не заметила?

— Чего не заметила? — я старалась придать голосу будничность, хотя сердце всё ещё выстукивало странный ритм.

— Ты никогда такой не была, — подруга покачала головой. — Ты всегда такая собранная, едкая, видишь всех насквозь. А сейчас... ты была как будто очарована. Ты даже не заметила, что он трижды задал тебе вопрос, пока ты смотрела на него. Очарованная, невнимательная... Лиза, ты уверена, что это только деловой интерес?

— Ерунда, Софья, — я высвободила руку и начала подниматься по лестнице. — У меня просто мигрень от этих...

— Глаз? — добавила за меня Софья, хотя я выбирала между «туманами и дождями».

— И вообще, нам нужно успеть к ужину, пока папенька не съел все пирожки в одиночестве, — ответила я, делая вид, что не слышала ее реплики.

Но внутри я знала: Софья права. Впервые мой холодный рассудок дал трещину, и в эту трещину заглянуло что-то пугающее и притягательное одновременно.

Ужин проходил под знаком «генеральского присутствия». Почечуев-Задунайский, сияя, как начищенный грош, уже восседал за столом, демонстрируя отцу новую систему раскладывания пасьянса «Победа над скукой».

— А вот и наши грации! — протрубил он, едва мы вошли. — Платон, я тут подумал: в субботнем номере нужно обязательно добавить гравюру! Я в профиль, на фоне знамен. Пусть народ видит мощь и стать! А подпись сделаем такую: «Грифон в полёте не знает преград». Лизавета, как вам идея? Я даже нашёл художника: недорого возьмет, всего-то за обед и пару чарок лафита!

Я опустилась на стул, чувствуя, как напряжение дня сменяется лёгкой истерикой.

— Аристарх Саввич, — я улыбнулась, — если мы добавим ваш профиль, тираж раскупят не только вдовы, но и художники Императорской академии — для изучения идеальных пропорций античного героя. Но давайте побережём этот козырь для особого случая. Например, когда объявим о вашем... э-э... тайном меценатстве.

Генерал заунывно заурчал, поскольку всё, что касается вложений не в него, а уж тем более за его счет, вызывало в нём тоску и почти ощутимую всеми окружающими боль.

— Это… значитса… мне нужно совершить некое пожертвование? — уточнил