Безупречная репутация - Марьяна Брай

— Уходите, — отрезала я, указывая на узкую дверь в конце коридора. — Через чёрный ход мимо склада бумаги. Там вас не увидят. Я ничего не обещаю, господин Шелестов. Ваша история... она требует проверки. Но я подумаю. Если Аркадий увидит вас здесь, я напишу о вас такое, что вам придётся бежать в Сибирь пешком!

— Буду ждать ответа у заброшенного дома Ильичёвых на Васильевском. Любой кучер знает, о чём речь. Завтра в шесть вечера, — шепнул он, обдав меня жаром своего дыхания. Кивнул коротко и резко, словно отдавая честь. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на тень надежды, смешанную с презрением к самому себе за то, что пришёл просить.

Спустя мгновение его спешные шаги стихли на лестнице чёрного хода. Я едва успела опуститься в кресло и схватить какую-то ведомость, когда в кабинет ворвался Аркадий.

Его глаза сузились, он явно принюхивался. — Ты одна, Лиза? Мне показалось, я слышал голоса. И запах… табак?

— Это Фомич заходил за распоряжениями по тиражу, — я ослепительно улыбнулась, стараясь, чтобы руки не дрожали. — Ты же знаешь, его трубка способна выкурить армию Наполеона из Москвы. Что привело тебя в такую погоду, Аркадий? Неужели желание проверить, не потратила ли я лишний грош на чернила?

Столпянский прошёлся по кабинету, взгляд ощупывал каждый угол.

— Я беспокоюсь о тебе. И о своем вложении. Слежка за нашими конкурентами из «Ведомостей» показывает, что они в ярости. Тебе не стоит ходить одной. А еще… я заметил, что ты стала часто бывать на людях одна и разговаривать с прохожими. Кто эти люди, Лиза?

— Мои информаторы, Аркадий. Бедные студенты, которым нечего есть, но которые слышат всё, что говорят в министерских курилках. Вы ведь хотите эксклюзив для своей мануфактуры? Завтра мы напишем о новых станках, которые вы «якобы» заказали из Англии. Это поднимет акции.

Он немного смягчился, но я видела — не верит. Он начал охоту, и Шелестов был сейчас как нельзя ни к месту!

Проводив настырного и, что самое плохое, очень умного жениха, я подошла к окну и прижала лоб к холодному стеклу.

«Пропил приданое... кузен... Гатчина...» — фразы крутились в голове. Если он не лгал, то передо мной была жертва такой изощрённой интриги, что даже я зааплодировала бы исполнителю. Но если он актер, то лучший в Империи.

Похоже, мне предстояло либо окончательно растоптать этого шатена, либо понять, почему такой красивый мужчина так старательно превращает свою жизнь в руины.

Утро в нашем доме давно перестало быть томным и лирическим. Едва я успела донести до губ чашку крепкого чая, как в столовую, чеканя шаг, промаршировал Аристарх Саввич Почечуев-Задунайский.

Я еле сдержалась, чтобы спросить: в этом доме вообще двери изнутри закрываются? Или мы спим ночами, как в доме колхозника, куда любой может зайти, чтобы прикорнуть в углу у печки. Я даже иногда за столом стала осматриваться, вспоминая, кого за ним не хватает, если этот вояка вдруг пропускал хоть один прием пищи в нашем доме.

Его мундир сегодня сиял так, будто генерал лично полировал каждую пуговицу пастой ГОИ в течение всей ночи.

— Платон! Лизавета Платоновна! Грянул гром, господа! — взревел он, присаживаясь к столу с таким видом, будто принимал капитуляцию целого полка. — Вчера у Исаакия ко мне подошел статский советник Перфильев. Лично! И шепотом спрашивает: «Аристарх, голубчик, неужто это про тебя в газете пишут, как ты в одиночку на турецкую батарею с одним шомполом ходил?».

Я свела брови, силясь вспомнить, что такое шомпол, и память – моя единственная помощница, услужливо предоставила картинку и назначение сия предмета. Тяжело вздохнув, я на всякий случай вспомнила, какая серия этого героического сериала сейчас публикуется и сколь долго мы ещё сможем тянуть его, чтобы люди не устали от нашего Альфа-самца преклонного возраста.

Отец, меланхолично ковыряя ложечкой в яйце всмятку, тихо заметил:

— Аристарх Саввич, помилуйте, про шомпол мы еще не писали. Кажется, Лизавета правила текст про охоту на кабанов...

— Неважно! — генерал махнул рукой, едва не сбив молочник. — Народ жаждет героики! Лизанька, душа моя, вчерашний пассаж про мою «несгибаемую волю в вопросах бальной залы» — это же чистый восторг! Но мало, мало огня! Давайте добавим драмы. Напишите, что я в секретной миссии лишился верного коня и теперь ищу даму сердца, способную... э-э... занять пустующее место в моем седле! Нет… лучше стать моим седлом? Нет, в моем сердце! И про родовое поместье упомяните, ну, про то, которое у меня в залоге, но об этом ведь знать не обязательно? Пусть думают, что я — завидная партия с налетом таинственной грусти!

Я едва сдержалась, чтобы не заржать в голос. Если бы в моём времени кто-то написал этого персонажа, то играть его стоило Гарику Харламову.

Наш «Грифон» явно вошел во вкус, превращая свою жизнь в рекламную кампанию сомнительного качества.

— Аристарх Саввич, — я улыбнулась своей самой «профессиональной» улыбкой, — таинственная грусть — продукт скоропортящийся. Если мы переперчим, вдовы решат, что у вас несварение желудка, а не разбитая душа. Давайте оставим всё как есть до четверга. Публика должна томиться.

Генерал ушел, светясь от собственной значимости, но на смену утреннему фарсу пришел дневной триллер. К обеду в прихожей раздался вкрадчивый голос Аркадия Столпянского. Наш совладелец и мой официальный жених явился при полном параде: цилиндр сверкал, трость с набалдашником в виде головы льва выглядела угрожающе дорого. Он вплыл в столовую, обдавая нас запахом помады, и весь, будто подарочная коробка, излучал тайну и шик.

— Лизавета Платоновна, Софья, — он приложился к моим пальцам, а я едва подавила желание вытереть руку о скатерть. Его губы были холодными и какими-то казёнными, как перила городской поликлиники. — Вечер обещает быть великолепным. В Александринском дают новую драму. Я взял ложу. Отказа не приму: Петербург должен видеть, что «Светский Петербург» и мануфактуры Столпянского идут рука об руку.

Я переглянулась с Софьей. Она выглядела покорной. Но я-то знала, что за этим фасадом скрывается разочарование: сегодня она надеялась помочь мне в типографии, а я… я с досадой вспомнила, что на вечер у меня была запланирована встреча с Шелестовым.

Но злить Аркадия сейчас, когда он начал принюхиваться к нашим доходам, было равносильно прыжку в клетку к тигру с куском сырого мяса в руках.