Волк и корона крови - Элизабет Мэй
— Слушай очень внимательно, — говорит Волк. — Можешь уделить мне минуту?
Я киваю.
— Хорошо, — теплые пальцы касаются щеки, заставляя непроизвольно вздрогнуть. Он смягчает касание, но не отдергивает руку: подушечка большого пальца скользит по скуле в рассеянной ласке. — У тебя два выхода. Первый: я использую силу, чтобы склеить тебя обратно, и мы продолжим переговоры о твоей смерти. Второй: налью себе выпить и буду наблюдать за твоим разочаровывающим концом. Угадай, какой мне больше по душе.
Он что, серьезно спрашивает, предпочту ли я лучше медленно истечь кровью здесь или позволить ему убить меня в будущем? Это мой выбор?
— Ублюдок, — шиплю я.
По телу Волка прокатывается искренний смех.
— Маловато изобретательности и жала. Женщина, назвавшая меня жалким, способна на большее. Ну так что? Я исцеляю тебя или даю умереть?
Это ведь так легко, верно? Сдаться и жить в то одолженное время, что ему угодно мне дать. Но, с другой стороны, поделом, если его лишат блестящей новой игрушки всего через несколько часов после получения. Достаточно злобна, чтобы отказать ему в радости крушить меня на досуге.
— Что, если хочу, чтобы всё закончилось? — спрашиваю его.
Ярость омрачает его черты.
— Ты хочешь сказать, это всё? Та Девалиант, у которой хватило духу торговаться со мной о конце на своих условиях, вот так возьмет и сдастся? — он фыркает с отвращением. — Твою ж мать, вот это — жалко.
Вздрагиваю, словно от пощечины. Странно, но разочаровать бога хуже, чем разгневать.
Но он еще не закончил.
— Итак, это твой окончательный ответ? Будь добра, скажи, стоит ли тратить время на такое дерьмо или ты всё еще хочешь, чтобы я захлебнулся твоим гневом.
Мои же слова, брошенные обратно как вызов. Я вспорола его и потребовала конца, достойного моей ярости, а теперь он хочет продолжения — целого пиршества.
Я могла бы попросить о другом. О шансе разобраться с Идрисом лично, о возможности попрощаться с Тео. О вещах, которые он, возможно, согласится дать, если я сделаю всё стоящим.
Поэтому сжимаю челюсти.
— Тогда приступай.
В его глазах проносится вспышка удовлетворения.
— Ну вот. Знал, что не разочаруешь, — он тянется и зацепляет пальцем мой подбородок, заставляя поднять лицо. — Ты самый лучший сорт врага. С зубами.
Его ладонь опускается к ремню Амары на моей талии. Один резкий рывок — ткань расходится, оставляя меня полностью обнаженной и беззащитной. Паника карабкается по горлу. Я никогда не была обнаженной перед мужчиной.
Ладони вздымаются, чтобы прикрыть грудь, но он нетерпеливо отбивает их в сторону.
— Не надо, — предупреждает он. — Я должен оценить повреждения.
Зажмуриваюсь изо всех сил. Так становится едва ли не хуже — когда ничего не видишь. Это обостряет все чувства: гул, проходящий сквозь тело, то, как его взгляд скользит по каждой ране, шраму, изъяну.
Волк осторожно убирает бинты Амары. Кончики пальцев задевают стянутый рубец поперек шеи. Чувствую всю тяжесть взгляда Волка, когда он движется ниже, переходя к ножевым ранениям, — хронику того, что я перенесла. Хронику мужчин и королей, пытавшихся втиснуть меня в тесные рамки священного Якоря, клятвопреступницы и жертвы, будто вся я целиком могла бы когда-нибудь поместиться в аккуратную коробочку.
— Devla svaust28, — бормочет он. — Даже мясник знает ценность острому ножу и твердой руке. Только дилетант берется за работу тупой сталью и бросает красивую женщину истекать кровью на горе.
Прикосновения удивительно нежные, пока он ощупывает рану на ребрах. Приходится подавлять болезненный стон от новой вспышки агонии.
— Красные розы, — выдыхаю я.
Он одаряет меня вопросительным взглядом.
— Что?
— Когда мы… закончим. Цветы в твоем атриуме напоминают похоронные розы… с родины. Положи их на мой костер. Чтобы ты помнил меня.
От его медленной, сокрушительной улыбки перехватывает дыхание.
А затем он всё портит, открывая рот.
— Не волнуйся, Девалиант. Когда я прикончу тебя, это будет расплатой, эхом прокатившейся сквозь вечность. Я вырежу памятник нашему взаимному краху из твоих костей и воздвигну алтарь, достойный эпох.
Он абсолютный безумец.
Меня пронзает внезапная, висцеральная уверенность, что это существо могло бы проглотить меня целиком. Что он хочет этого. Что, выжав все возможные крупицы веселья, он вонзит зубы и сожрет меня.
— Тебе когда-нибудь говорили, что ты безумен? — спрашиваю я.
— Постоянно. Я бы встревожился, если бы перестали.
Волк опускает ладони на мой живот, касание интимное. Странно почтительное. В его коже неестественный жар, сила гудит током между нами, и вдруг впивается в меня, точно когти.
Издаю резкое, болезненное шипение.
Он смягчает напор, утихомиривая магию, пока она не становится едва ощутимой.
— Знаю, больно. Но мне нужен контакт с телом, чтобы привести тебя в порядок. При таком раскладе потребуется несколько сеансов. Приятно не будет, так что задержи дыхание и думай о чем-то другом. Справишься ради меня?
Я зажмуриваюсь, борясь за самообладание. Потом сдержанно киваю.
— Храбрая девочка, — произносит он так тихо, что я почти не улавливаю.
Его сила разворачивается снова. Она лижет рваные края самой глубокой раны, накапливаясь и сгущаясь, пока нервные окончания не начинают петь, и затем погружается — вглубь, внутрь, — заставляя разорванную плоть срастись, сшивая продырявленные органы и разорванные сосуды. Жар заливает вены, когда боль стихает. Я вздыхаю, когда жжение агонии отпускает, и тепло магии становится странно утешительным.
Его ладони продолжают исследование, касание уверенное и твердое. Безошибочное.
— У тебя руки художника, — бормочу. — Столько силы в этих ловких пальцах, а ты используешь их, чтобы разрушать, а не созидать.
Он хмыкает.
— Мясники и художники не так уж сильно различаются. Мы понимаем красоту в перестановке частей.
— И всё же ты палач с силой целителя. Забавно.
— У жизни есть чувство юмора. Поверь, я разодрал больше тел, чем сложил обратно, — его пальцы нажимают на ребра, проверяя что-то. — Внутреннее кровотечение остановлено. Еще немного — и твое тело отключится. Я не пользовался этой силой давно.
— Как давно?
Между нами растягивается тишина. Затем он отвечает.
— Со времен войны.
Три простых слова, а в пустоте между ними — истина, которую он не произносит вслух: столетия бездействия. Он дал магии зачахнуть, пока не пришлось извлечь ее из какого-то темного, заброшенного уголка собственной души, выкопать и отряхнуть от пыли ради такой, как я.
Осознав, что открыл чересчур много, Волк моргает, челюсть сжимается.
— Ты выглядишь как нечто, что мне удалось бы найти сломанным и истекающим кровью на поле боя, — продолжает он с нарочитой жестокостью. — Ты бы отлично вписалась среди всех тех безнадежных людей, которых я кромсал.
Мое равновесие рушится. Всё, что пережила, вдруг обрушивается на меня, и этого чересчур много.