Безупречная репутация - Марьяна Брай

А потом я попросила Николая по делу рассказать нам о заинтересовавшей нас дате.

— Я всё переписал, душа моя, чтобы не забыть, — с этими словами наш шпион вынул из кармана лист и развернул. Среди дат и имен, возле которых были прописаны суммы, стояли короткие примечания.

Так вот, у строчки «14 июля» числился Фон Штрих. В примечании Коко написал: «Фон Штрих проиграл в вист больше, чем стоит его жизнь, и покинул залу бледный, как полотно». Я быстро просмотрела записи.

— То есть вечером кузен спускает состояние, а на следующее утро в банк предъявляется вексель с подписью «Шелестов»? Причем сам Евгений в это время был в инспекции по военным заводам в Туле! Он ведь говорил, что в июле, когда потерял больше всего, был в отъезде! — озвучила я.

— Именно! — Софья ткнула пальцем в следующую дату. — И так пять раз подряд. Каждый раз, когда фон Штрих «умирал» от карточного долга, на горизонте появлялись деньги Шелестова.

Почерк — вещь субъективная. Совпадение дат косвенное. Нам нужно что-то, что прижмёт их к стене так, чтобы они не пикнули. Я улыбнулась. В голове уже зрел план новой статьи.

— Нам нужен «Грифон». Если наш доблестный генерал Почечуев вдруг начнёт в своей колонке рассуждать о «дамах, чей талант к каллиграфии превосходит их честность»... мы выманим их из нор.

— Или сделаем их осторожнее, — вполне к месту напомнила мне Софья об опасности. — А как же Аркадий? — робко спросила Софья. — Он следит за каждым выпуском, за каждым твоим шагом. Если он поймет, что ты копаешь под Аглаю, которая является его дальней родственницей по материнской линии...

Я замерла. Этого я не знала. Столпянский и Аглая? Это усложняло партию. Теперь это было не просто расследование, это была война внутри семьи моего «жениха».

— Тем интереснее, — медленно произнесла я. — Коко, приготовься. В субботу мы снова идем к Ложкиным. Нам понадобятся их деньги для одной... рекламной кампании. Софья, а ты продолжи изучать векселя. Нам нужно найти хоть один, где она допустила ошибку. Клянусь, каждая женщина, даже самая расчётливая, совершает глупость, если на кону любовь к игроку и шёлковые платья.

Вечер опустился на Петербург. Я стояла у окна, глядя, как туман поглощает шпиль Петропавловки. Здесь не принято было задавать вопросы типа: «какого черта вы не закрыли счета?».

А мне не хотелось бы понять через время, что Евгений хоть и красив, как бог, но туп и доверчив, как пробка.

Тяжелая карета, запряжённая четвёркой сытых, как купеческие жёны, лошадей, остановилась у нашей типографии, оглашая окрестности звоном колокольчиков и недовольным окриком кучера. Я стояла у окна второго этажа, наблюдая, как из экипажа выплывает матрона в необъятном салопе, а за ней, как затравленный воробышек за грозовой тучей, семенит Глафира.

— Лизавета Платоновна! — Аграфена Саввишна ворвалась в редакцию, заполняя собой всё пространство между печатными станками и шкафами с литерами. — Привезла! Обучайте моё сокровище, покуда у меня нервы не сдали. Отец ейный, истинный ангел, согласился в воскресенье перформанс этот ваш... тьфу, слово-то какое бусурманское... благотворительность устроить! На главной площади у собора!

Я едва успела кивнуть, как Аграфена вдруг охнула, схватилась за ридикюль и картинно взглянула на часы.

— Ой, батюшки! Забыла! У меня же купец первой гильдии Сидоркин в лавке ждёт, масло наше дегустировать будет! Глафира, остаёшься тут. Слушай умную девицу, рот не разевай, веди себя как благородная, а не как корова в огороде!

Дверь хлопнула. В наступившей тишине, которую нарушал лишь ритмичный стук печатного пресса снизу, Глафира Ложкина медленно стянула с головы тяжелую павлово-посадскую шаль.

Я замерла. Без гнета материнских наставлений, без этого вечного «Глашка, не горбись!» и «Смотри веселее, а то как неродная!», девушка преобразилась. Она аккуратно сложила платок, расправила плечи, и её лицо, усыпанное бледными веснушками, вдруг обрело какую-то тихую пасторальную миловидность. Глаза, большие и серые, смотрели на меня не с вызовом, а с робким любопытством.

— Проходите к столу, Глафира, — я улыбнулась как можно мягче. — Давайте выпьем чаю и поговорим о том, как мы сделаем вас самой обсуждаемой невестой этого сезона. Не потому, что у вас много масла, а потому, что у вас доброе сердце.

Мы присели в уголке редакции, где у меня стоял маленький столик для избранных гостей. Глафира брала чашку удивительно изящно: мизинец не оттопыривала, на блюдце не дула. Она словно копировала мои движения, боясь совершить малейшую ошибку. И в этой старательности было столько трогательного достоинства, что я невольно прониклась к девушке симпатией.

— Видите ли, — начала я, — на празднике милосердия в воскресенье от вас потребуется не просто раздавать пожертвования. Вы должны стать символом новой эпохи. Никакого золота, никаких тяжёлых камней. Простое белое платье, скромный взгляд, короткое пальто. Вы должны показать, что богатство вашего батюшки — это не бремя, а инструмент для спасения страждущих. И… вы же можете вот так… как сейчас со мной… вести себя?

В этот момент в комнату вошёл Николай. В руках он держал пачку писем, но, увидев нашу гостью, застыл на полуслове. Коко, привыкший видеть в «молочной невесте» лишь карикатуру на купеческую дочку, медленно подошёл к столу.

— Письма, Лиза... — пробормотал он, не сводя глаз с Глафиры. — Ох, прошу прощения, я не знал, что у нас... светский раут в самом разгаре. И вас не узнал, Глафира.

Он бесцеремонно присел за столик, взял печенье и приготовился слушать, явно ожидая услышать какую-нибудь купеческую нелепицу. Но Глафира, взглянув на него, лишь спокойно кивнула и продолжила:

— Я понимаю вас, Лизавета Платоновна. Матушка считает, что чем громче кричать о своей добродетели, тем быстрее её заметят. Но я читала в «Вестнике», что истинное благородство — это тишина. Если я буду вести себя достойно, не станет ли это выглядеть... фальшиво, учитывая наше происхождение?

Николай едва не подавился печеньем. Он вслушивался в связную, грамотную речь гостьи, замечал, как изящно поворачивается головка, как свет падает на рыжеватые локоны. Его лицо выражало крайнюю степень дезориентации.

— Глафира, — я взяла её за руку, — искренность невозможно подделать. Просто забудьте на один день, что вы наследница миллионов. Представьте, что вы — просто девушка, которая хочет помочь.

Когда наша беседа подошла