Принц Мечей - Элис Кова

Прежнее предчувствие возвращается, обретая пугающую ясность. Это не прощание навсегда… Но это конец целой эпохи. Новый оборот колеса судьбы. Я ещё увижу их, но когда это случится, наши пути больше не будут переплетаться. Не так, как раньше. Мы станем просто «старыми друзьями», встретившимися перекинуться парой слов. В этом нет ничего дурного. Просто всё стало другим — так, что внутри щемит сердце.

Всё, что я любила, уходит. Я перевожу взгляд на Грегора и по его лицу понимаю: в его голове крутятся точно такие же мысли.

— Теперь остались только мы, — тихо произношу я, глядя на сестру, покоящуюся на его руках. Смотреть на неё всё ещё физически больно.

— Эй… — Он делает шаг ближе. — Для «только нас» мы будем чертовски несокрушимы.

Я негромко смеюсь и качаю головой, поражаясь его неистребимому добродушию. А затем согласно киваю. Вся моя сущность сейчас соткана из противоречий. Я согласна и не согласна одновременно. Во мне спорят слепая надежда и полное отчаяние. Я рассыпаюсь на куски, но никогда в жизни не видела столь ясно то, что обязана сделать.

Для меня остался лишь один путь вперёд. Единственный путь защитить себя и сестру. Один-единственный путь к будущему, в котором у нас обеих будет настоящий дом, где никто больше не посмеет нас тронуть.

Мир.

— Да, пожалуй, так и будет. — Мои слова звучат хрупко, но искренне. — Идём.

Некоторое время мы идём в уютном молчании, и только звук наших шагов отдаётся от каменных сводов. Дыхание Грегора остаётся ровным, несмотря на вес Арины, но я отчётливо вижу напряжение в его широких плечах.

— Хочешь, я понесу её немного? — предлагаю я.

Он качает головой:

— Я сам. Она весит меньше, чем мой заплечный мешок на большинстве наших вылазок.

От этого сравнения внутри всё неприятно сжимается. Ещё бы она не была легче: в ней остались только кожа да кости. Равин методично выскреб из неё всё до капли.

— Грегор, — подаю я голос после очередной полосы тишины, — почему ты это делаешь? Решение примкнуть к Хранителям Мира — это не просто желание помочь нам, потому что мы стали друг другу роднее кровной родни.

Он молчит так долго, что мне кажется, ответа я не дождусь. Когда он наконец заговаривает, его голос звучит куда глуше обычного:

— Ты когда-нибудь думала о том, какой была бы твоя жизнь, сложись всё иначе? Если бы корона не уничтожила всё, что тебе было дорого?

— Буквально каждый проклятый день.

— У меня когда-то была сестра. — Слова падают сухо, буднично, но за этой ровной интонацией сквозит неподъёмная боль. Я едва удерживаюсь от того, чтобы резко не вскинуть голову и не уставиться на него с открытым ртом от шока: он никогда прежде не заговаривал об этом. Я лишь осторожно кошусь в его сторону. Грегор смотрит строго перед собой, в густую темноту. Так смотрят люди, видящие перед глазами прошлое вместо настоящего.

— Я… я знаю, — тихо признаюсь я.

— Бристара?

— Да. — Прежняя хозяйка клуба рассказывала каждому из нас понемногу об остальных. Ровно столько, чтобы мы знали, какие границы переступать нельзя. Темы, неосторожное касание которых могло низвергнуть человека в пучину чёрной тоски.

Он кивает. На его лице мелькает тень внутреннего разлада. Пусть и из лучших побуждений, но Бристара поделилась его самой сокровенной тайной. Однако делала она это во благо и одинаково для каждого. К тому моменту, когда я наконец набралась смелости рассказать в клубе о матери, они уже всё знали.

Но когда я заговорила, они услышали мою историю из моих собственных уст. Бристара всегда давала лишь бледный набросок, никогда не заполняя его красками. Сама суть нашей правды всегда оставалась за нами.

— Она была младше меня. Самое доброе и светлое существо на свете. Вечно смеялась, вечно влипала в какие-то проделки. Чем-то напоминала одну нашу общую знакомую. — Он с неизбывной нежностью смотрит на Арину — чувством куда более глубоким, чем я осознавала до сих пор.

— Боюсь, определения «самое доброе существо» и невинные «проделки» мало применимы к моей сестре. Ты прекрасно знаешь: Арина в свои лучшие дни — это ходячий бунт, завёрнутый в чистый хаос с изрядной щепоткой дерзости.

Он тихо хмыкает, и я тоже слабо улыбаюсь, не отрывая взгляда от спящей сестры. Такой она была. А сейчас… кто знает, какой она станет, когда очнётся. Я тут же вышвыриваю эту мысль из головы. Она останется моей сестрой, и это единственное, что имеет значение.

— Мейли была ужасно любопытной, особенно когда у меня начали проявляться первые задатки к арканам, — продолжает он. — Я раздобыл где-то запрещённые инструменты для нанесения чернил и баловался с ними. Всё это было абсолютно безобидно. Не то чтобы это кого-то волновало.

— Это никогда никого не волнует, — бормочу я, уже понимая, к чему идёт рассказ.

— Я даже не заметил, как она стащила перо, бумагу и пигменты. Не думаю, что она вообще понимала, что это такое. Ищейки застукали её на улице с ними, когда она просто рисовала. «Запретное Таро», так они это назвали. Будто девятилетняя девчонка, в которой не было ни единого проблеска магии, могла представлять хоть какую-то угрозу для «величайшего королевства в мире». — Его голос наливается горечью, а черты лица каменеют. — Её забрали. Отец отправился на её поиски — пытался выбить её свободу. Больше я их не видел.

— А твоя мать?

— Ей пообещали: если она отработает ещё одну смену на Спуске, сестру отпустят. Она согласилась. Да и как она могла отказаться? Мама оттуда так и не вернулась.

— Я… я не знала, что твоя мама тоже погибла там, — шепчу я.

— Ну, её хотя бы не убили намеренно. Обычный несчастный случай на выработке, — роняет он, словно это хоть как-то смягчает удар.

— Мне жаль, Грегор.

Он лишь дёргает плечом, будто это пустяки. Плечи Грегора всегда были слегка сгорблены, словно он тащил на себе невидимую глыбу, но теперь эта осанка обретает для меня совершенно иной смысл.

— Суть в том, Клара, что у меня ничего нет. У меня нет своего Рена, с которым можно плюнуть на всё и начать новую жизнь. Нет того покоя, который Юра умудрялась находить в любой дыре. Всё, что у