Души моей палач - Ульяна Соболева

Касаюсь его щеки.

И мир вспыхивает.

Связь между нами пульсирует — ярче, чем когда-либо. После признания что-то изменилось. Раньше через прикосновение шли только ощущения. Теперь — эмоции. Чистые, неприкрытые, ошеломляющие.

Его одиночество обрушивается на меня лавиной. Не просто отсутствие компании — абсолютная, всепоглощающая изоляция. Двадцать лет он был заперт внутри собственного тела. Видел мир через толстое стекло. Слышал людей, но не понимал. Жил среди тысяч — и был совершенно один.

Боже, как он мог вынести это?

— Чувствуешь? — спрашивает он хрипло, накрывая мою руку своей. — Чувствуешь, каково это было?

— Да, — шепчу сквозь слёзы. — Боже, да.

— Теперь понимаешь, почему не могу отпустить? — Притягивает меня ближе, зарывается лицом в мои волосы. — Ты — первая, кто пробился сквозь стекло. Первая, чьё прикосновение я почувствовал. Первая, кто сделал меня... человеком.

Обнимаю его — крепко, отчаянно, как будто могу своим теплом заполнить всю пустоту двух десятилетий.

— Больше не одинок, — говорю в его грудь. — Слышишь? Больше никогда не будешь один.

Руки сжимаются на моей спине — так крепко, что больно. Но не прошу ослабить. Понимаю — ему нужно держаться. Нужно якорь в реальности.

И я буду этим якорем.

Стоим так долго. Минуты текут, превращаясь в вечность. Его дыхание выравнивается, тело расслабляется. Напряжение медленно уходит.

— Можно остаться? — спрашивает он наконец. — Здесь. С тобой. Хотя бы до рассвета.

Опасно. Безумно опасно.

— Да, — отвечаю без колебаний.

Веду его к кровати — узкой, жёсткой, совсем не подходящей для принца. Но он ложится без жалоб, притягивает меня к себе.

Лежим лицом к лицу, в волоске друг от друга. Его рука лежит на моей талии. Моя — на его груди, чувствуя биение сердца.

Живое. Сильное. Настоящее.

— Расскажи мне, — шепчет он. — Про ту жизнь. Ту, что была до.

— Зачем?

— Хочу знать всё. Каждую деталь. Каждую песню. Каждый момент, который сделал тебя... тобой.

Никто никогда не интересовался моим прошлым. Для всех я просто пешка в политической игре.

— Хорошо, — соглашаюсь. — Слушай.

И рассказываю.

О России. О снеге, такого здесь не бывает — белый, пушистый, скрипящий под ногами. О сценах, где пела перед тысячами людей. О страхе перед каждым выступлением. О мгновениях триумфа, когда аплодисменты накрывали волной.

О матери, умершей от рака. Об отце, спившемся после её смерти. О том, как музыка стала единственной семьёй.

О сталкере, который преследовал три месяца. О ноже, вошедшем в сердце. О холоде смерти и свете перехода.

Он слушает молча, не перебивая. Только иногда сжимает сильнее, когда история становится болезненной.

— Значит, ты действительно умерла, — говорит он, когда заканчиваю. — Это не метафора.

— Умерла. И переродилась здесь.

— Почему именно здесь? Именно сейчас?

— Не знаю. — Касаюсь его лица. — Может, судьба. Может, просто случайность. Но... не жалею.

— Даже после всего, что я с тобой сделал?

— Даже после этого. — Улыбаюсь грустно. — Потому что ты дал мне то, чего не было в прошлой жизни.

— Что?

— Цель. В России я пела для славы, для денег, для аплодисментов. Здесь... здесь пою, чтобы вернуть тебе душу.

Он смотрит на меня так, словно видит впервые. Потом наклоняется и целует — нежно, благоговейно, как целуют священную реликвию.

— Ты слишком хороша для меня, — шепчет в мои губы.

— Глупости.

— Правда. Я монстр. А ты...

— Я не святая, — перебиваю. — Эгоистка, которая держится за тебя, потому что ты — единственный, кто заставляет чувствовать себя живой в этом странном мире.

— Значит, мы оба эгоисты.

— Значит, подходим друг другу.

Целуемся снова. Медленно, исследуя. Его рука скользит по моей спине, оставляя след огня. Моя зарывается в его волосы — мягкие, как шёлк.

Хочу большего.

Но знаю, что не сейчас. Не так.

Отстраняюсь, тяжело дыша.

— Нам нужно остановиться, — выдыхаю.

— Почему?

— Потому что если не остановимся, зайдём слишком далеко. А ты ещё не зажил после ранения.

Он морщится, касаясь бока. Рана под повязкой.

— Забыл о ней.

— Вот именно. — Целую в лоб. — Ложись на спину. Дам обработать.

— Не надо...

— Это приказ.

Удивлённо поднимает бровь.

— Служанка приказывает принцу?

— Женщина приказывает упрямому мужчине не умереть от заражения. Ложись.

Усмехается, но подчиняется. Ложится на спину, задирает рубашку.

Рана выглядит лучше, чем три дня назад, но всё ещё воспалённая. Края покраснели. Нужна свежая повязка.

Встаю, достаю из шкафчика чистую ткань и флакон с травяной настойкой. Сажусь рядом, начинаю осторожно снимать старую повязку.

— Больно? — спрашиваю.

— Да. — Голос напряжённый. — Но... приятно.

— Как боль может быть приятной?

— Потому что чувствую её. — Смотрит на меня снизу вверх, и в глазах что-то тёмное, интимное. — А чувствовать что угодно лучше, чем не чувствовать ничего.

Смачиваю ткань настойкой, прикладываю к ране. Он шипит, тело напрягается.

— Терпи, — говорю мягко. — Почти всё.

— Яньхуа?

— Да?

— Когда ты касаешься меня... что чувствуешь?

Пауза. Обдумываю ответ.

— Тебя, — говорю наконец. — Всего тебя. Твою боль, одиночество, страх. Но и твою силу. Твоё желание стать лучше. Твою... любовь.

— Она настоящая? — Голос неуверенный. — Или просто продукт проклятия?

— Настоящая. — Начинаю накладывать свежую повязку. — Проклятие только открыло дверь. То, что за ней — твой выбор.

— Тогда я выбираю тебя.

Три простых слова. А мир переворачивается.

— Я выбираю тебя, — повторяет он, садясь. Ловит мою руку, целует ладонь. — Каждый день, каждую ночь. Несмотря ни на что.

Слёзы жгут глаза. Не могу сдержать — они текут, капают на его руку.

— Почему плачешь? — спрашивает встревоженно. — Что-то не так?

— Нет, — всхлипываю, смеясь сквозь слёзы. — Всё как раз так. Впервые за... за всё время здесь... всё правильно.

Притягивает меня к себе, укладывает головой на грудь. Рука поглаживает волосы — неловко, но нежно.

— Не плачь, — шепчет. — Не могу выносить твоих слёз.

— Это слёзы радости, идиот.

— Всё равно. Хочу, чтобы ты улыбалась.

— Тогда скажи что-нибудь смешное.

Молчит, думает.

— Не умею быть смешным.

— Я