Волк и корона крови - Элизабет Мэй

Что-то сжимается в моей груди — нечто раненое, то, что похоронил три столетия назад. Мои ладони сжимаются на ее талии прежде, чем успеваю остановить их, — несостоявшаяся попытка отпрянуть. В груди возникает соблазн напомнить девчонке ее место. Показать, чем чреваты попытки ковырять старые шрамы.

Вместо этого заталкиваю все эти неуместные мысли подальше и говорю:

— Мир даровал мне силу Вечного. Он признает меня частью себя. Иногда он говорит. Иногда я слушаю.

— И что он говорит?

И вот с этой ее стороной я понятия не имею, что делать. Вечно толкает, толкает, толкает. Выискивает уродливые, извивающиеся части и поднимает повыше, словно говоря: Глянь, что я нашла. Разве тебе не любопытно? Разве не умираешь от желания раскопать все сломанные куски себя?

Нет, свирепая девочка. Тебе не позволено это видеть. Нельзя ковырять мои самые уродливые тайны и пришпиливать к стене для внимательного рассмотрения.

Розы ползут и вьются по камням башни — вечное напоминание о моих провалах. О короле, которым я отказываюсь быть. И каждый год ветви становятся толще, а цветы — всё более удушающими. Безмолвное послание Мира звучит всё громче.

Ты забрасываешь свои обязанности. Растрачиваешь всю ту силу, что я тебе даровал.

Я наклоняюсь и шепчу:

— Он говорит, что ты задаешь чересчур много гребаных вопросов.

Она фыркает.

— Надеюсь, он бранит тебя за то, что ты нерадивый садовник. Сорняки поднимают бунт. Твои розы душат башню.

— Обязанности не дают мне находиться здесь, — говорю отрывисто. — Ты весьма болтлива и склонна судить лишнее для той, кто находится в моей власти.

— Ты ужасно обороняешься из-за каких-то роз. Может, мне хочется узнать больше о мужчине, который собирается меня убить. Это так странно?

— Странно? Нет. Безрассудно? Бесспорно. Чем больше ты знаешь о чудовище, тем труднее его презирать.

— Дерзко с твоей стороны предполагать, что я когда-нибудь смогу перестать презирать тебя.

Сверлю ее взглядом и вталкиваю еще один импульс магии в ее тело, наблюдая, как веки девушки смыкаются. Низкий стон застревает на губах, когда последние повреждения срастаются, не оставляя следа.

— Ты исцелена настолько, насколько это вообще возможно, — провожу осторожными пальцами по гладкой коже. — Ни шрама. Видишь? Я весьма талантлив.

Эмоции мелькают на лице, пока она оглядывает безупречное пространство своего торса.

— Как будто ничего и не было.

Что-то во мне смягчается.

— Самые худшие шрамы не исчезают по-настоящему. Никакая магия ни в одном из миров не может их исцелить.

Те, что вырезаны в душе, завязаны узлами и искорежены. Дыры там, где некогда обитало нечто драгоценное, прежде чем его вырвали с корнем.

Мое внимание цепляется за ее руку — лесенку аккуратных отметин, иссекающих плоть на внутреннем сгибе локтя. Намеренных. Обвожу внешний край пальцем, едва касаясь ее кожи.

— Эти не от драки.

Они чересчур точны. Каждая зарубка — той же глубины и ширины, пять штук, выстроенных, как маленькие солдатики.

По девушке пробегает внезапное напряжение.

— Нет. Это личное.

— А это? — смещаюсь к отметине, перечеркивающей горло. Это был смертельный удар. — Тоже личное?

Девалиант прочищает горло, надевая мою рубашку.

— Его мне нанесли, — произносит она, застегивая пуговицы, снова скрывая эту безупречную кожу. При этом она не делает попыток слезть с моих колен. — Один аристократ, полагавший, что имеет право брать всё, что пожелает. Когда я отказала ему, он решил: если не достанусь ему, то никому.

Тихая ярость просачивается по венам. Какого сорта трусливый кусок дерьма пытается убить женщину за отказ?

— Дай мне его имя, — не могу сдержать гнева в приказе.

Зачатки свирепой усмешки трогают ее губы — проблеск того существа, которым она могла бы стать, дай ей достаточно времени и верный стимул.

— Он уже мертв. Дворцовая стража позаботилась.

Часть моей кровожадности спадает.

— Тогда где его останки?

Веселье никуда не девается. Обожаю это выражение, — то, как загорается ее лицо.

— Планируешь украсить свой сад гниющим трупом, Волк?

— Не будь вульгарной. Сначала я принес бы тебе дар в качестве ухаживания. Вырезал бы из его позвоночника два охотничьих ножа и преподнес бы на ложе из его же требухи в качестве раннего подарка на день смерти.

Ведь что может стать лучшим началом отношения «заклятых врагов», чем оскверненный труп ее несостоявшегося убийцы. Я могу быть весьма заботливым, если захочу.

Мгновение она просто таращится на меня, силясь разобрать, шучу ли я.

На самом деле… нет.

А затем, медленно, вопреки всему, уголок ее губ дергается — и в следующую секунду я слышу это. Короткий взрыв смеха. Хрупкий, едва уловимый перезвон, исчезнувший слишком быстро, но… настоящий.

Моя грудь сжимается. Сделай это снова, — едва не приказываю я. — Делай, пока мне не надоест.

— Уродование трупа — растрата твоих талантов, — говорит она, всё еще улыбаясь. — Но мысль милая. В каком-то извращенном, безумном смысле.

— У меня бывают моменты, — снова обвожу контур ее шрама медленным движением, от которого у нее перехватывает дыхание. Хочу запомнить каждую выпуклость и гребень, каждую отметину и ямку. Рисовать узоры ее боли кончиками пальцев, пока не смогу воспроизвести их вслепую. — Трус целился тебе в горло, потому что знал: именно так он сможет украсть твой голос.

Так он смог бы оставить ее безмолвной и ничтожной. Такая женщина, что выторговывает смерть у Бога, заслуживает лучшего, чем трусость.

Лицо Девалиант мрачнеет, и всё прелестное веселье угасает.

— Да. Целители сделали всё, что могли, но… — она замолкает неопределенно пожав плечом. — Мой голос после случившегося так и не стал прежним.

Огибаю ладонью ее затылок, запуская пальцы в волосы. Сила распускается из меня медленными, пульсирующими волнами, и Девалиант напрягается при первом электрическом прикосновении магии к коже. Инстинктивная реакция добычи.

— Назови всех своих врагов, — говорю я. — Всех, кто может ранить тебя.

Задумчивая пауза.

— Ну, есть ты. Очевидно.

Эта гребаная девчонка.

— Кто-то помимо меня. Хочу знать, кто может попытаться смахнуть тебя с шахматной доски прежде, чем сам закончу играть с тобой, — сжимаю хватку, смакуя ее резкий вдох. — Давай имена.

— Едва ли это имеет значение на данном этапе.

— Имеет, — рычу я, — потому что теперь ты — Неотмеченная Девалиант, — постукиваю по ее голому запястью, где раньше светилась метка Алексиоса. — Что делает тебя ценным трофеем. Каждый человек и демис в Мирах будет истекать слюной от возможности надеть на тебя ошейник.

Распороть и переложить все беспорядочные кусочки в форму, которая их удовлетворит.

Она отводит взгляд.

— Послушай, просто отвези меня обратно в Вартену и дай разобраться с