Волк и корона крови - Элизабет Мэй

Милое местечко. Жаль, что придется разнести его на куски.

Волк.

Голос Алексиоса хлещет сквозь сознание, нетерпеливый.

Кончай валять дурака и заканчивай работу.

Крылья подрагивают от раздражения.

Сперва наслажусь видом. Впитаю атмосферу.

Я хочу, чтобы деревня была уничтожена к восходу луны.

Голос Алексиоса гремит в голове, его недовольство болезненным разрядом бьет по нервам.

Ментальная связь разрывается со злобным выкрутом, оставляя во рту привкус меди. Язык ощупывает рассеченную плоть щеки. Алексиос всегда был драматичным ублюдком, любившим приправлять приказы беспричинной жестокостью. Три сотни лет этого дерьма, а он всё еще считает боль эффективным мотиватором.

Снова обвожу взглядом Кексу. Весь этот шарм — а завтра всё это будет стерто с карты из-за вековечной человеческой слабости: гордыни. В данном случае — в массовом масштабе. Вся эта деревня решила забросить местный храм и перестать платить подношения. Они устроили голосование, наглые скоты.

В этом беда удаленных общин. Они почти никогда не видят богов, если и видят вообще. Мы для них что-то вроде сказки на ночь, мифа, чтобы пугать детей, заставляя капнуть кровью в сборные желоба. Старейшины, заставшие войну, разорвавшую Вартену, давно ушли, а их потомки размякли. Обленились. Они никогда не видели кровопролития, кроме ритуального укола пальца раз в две недели, и начинают думать: «А ради чего всё это?» Потому что Мир существует с того самого дня, как их вытолкнули из утробы, и никто не осознает, что цена за него была уплачена кровью. Их предков, моей матери, моего брата, моей.

Как и чересчур многие вартенцы, они забыли, каково это — глядеть смерти в лицо.

Когда на их запястьях появились метки клятвопреступников, до толстых черепов наконец дошло, что они не укрылись от внимания Алексиоса. Никто не сможет. Некоторые пытались бежать, но я выследил их несколько дней назад. Почти милосердие, что я здесь — пожать остальное. Страх — своего рода маленькая смерть.

Перья шелестят надо мной, Амара падает с неба, взмахнув угольно-черными крыльями. Закат просвечивает сквозь ее волосы, окрашивая светло-лиловые пряди полосами алого.

— Чего тебе на этот раз? — спрашивает она, голос резок от раздражения. — Я, кажется, просила не беспокоить меня, если только миры не рушатся.

Не смотрю на нее.

— Однако ты здесь. Вечно появляешься. Скучала? В этом дело?

Она фыркает.

— Высокомерие выглядит на тебе еще менее привлекательным, чем кровавые пятна и могильная грязь. Не понимаю, как ты сам себя выносишь.

Смех разгорается в груди вопреки всему.

— Даже злодеи устают от собственных отражений, — сухо говорю я. — Буду краток, пока к нам не присоединился Алексиос. Не хотелось бы, чтобы он застукал тебя. Дело в девчонке.

Амара сплетает пальцы, в ее глазах вспыхивает интерес.

— Она сопротивлялась, когда ты убивал ее, или просто лежала, как послушная маленькая жертва? Мне ждать благодарности за то, что принесла тебе Девалиант на убой после трех столетий запрета на убийство?

— Девалиант останется в башне.

Ее рот приоткрывается.

— Что? Надолго?

Пожимаю плечами.

— На обозримое будущее.

— На обозри… — Амара таращится на меня так, будто пытается определить точный момент, когда я лишился рассудка. Затем хватает меня за грудки. — Я не для того, — шипит она, — чуть не попалась, таща полумертвую задницу принцессы через Покров, чтобы ты приютил ее, как бродячую кошку, и сделал своей личной грелкой для члена.

Перехватываю ее запястье в крепкой хватке.

— У тебя три секунды, чтобы убрать от меня руку, пока не лишил тебя ее навсегда.

Она вырывается.

— Скажи, что ты не ставишь Девалиант Метку. Скажи, что ты не настолько глуп.

— Я никого не отмечаю.

И всё же, всё, о чем мог думать последние несколько часов, — ее тяжесть на моих коленях, вся эта обнаженная кожа, — словно чистый холст, умоляющий, чтобы на нем оставили след. Но я не тот, кто желает, а она не вещь, чтобы ею обладать.

— Ты презираешь смертных, — произносит Амара. — Особенно Девалиантов. Ты сказал, что заштопаешь ее и заставишь пожелать, что не убил быстро. А теперь позволяешь ей жить? Настолько отчаялся найти себе компанию в своей жуткой башне убийцы?

— Не говори глупостей, — закатываю глаза. — Девалиант не владеет даже самыми базовыми боевыми навыками. Она никогда не держала клинок, который не вонзала бы в собственное сердце. Ее вырастили мягкой и хрупкой, — специально для алтаря.

— И? Какое это имеет отношение к чему бы то ни было?

— Так вот, — я любезно улыбаюсь, — хочу, чтобы ты ее натренировала.

Тишина растягивается между нами, наполненная криками чаек и далеким рокотом волн о скалы.

— Ты свихнулся. Окончательно сошел с ума.

Что ж.

Доля правды в этом есть. Лучшие части моего рассудка я оставил где-то среди трупов в Турпори и вовсе забросил их, когда потерял семью. Но это к делу не относится.

— Я хочу, чтобы она владела любым оружием, какое способна поднять, — говорю так, будто Амара не произносила ни слова. — Любым стилем, к которому проявит склонность. Она должна уметь выводить из строя мужчину втрое крупнее себя менее чем за шестьдесят секунд. У девушки есть дела, которые нужно уладить в Вартене, и она должна прожить достаточно долго, чтобы стало интересно, когда я прикончу ее.

Она смотрит на меня с досадой.

— Тренируй ее сам, если так одержим превращением Принцессы Крови в убийцу ради собственного развлечения.

— Я никогда не был силен в оттачивании хрупких вещиц. И ты должна мне, Амара. За оказанные услуги.

— Оказанные усл… — она задыхается. — Шантаж — не услуга, Волк. Это принуждение. Ты держишь мои тайны над моей головой, как дамоклов меч, чтобы заставить выполнять твои прихоти.

Моя улыбка не колеблется.

— Это щедрая осмотрительность между друзьями. Услуга за услугу. Потому что, если не согласишься, расскажу Алексиосу, где ты. Как думаешь, насколько он будет счастлив, когда найдет тебя, м-м? Когда поймет, что ты всё это время лгала ему?

Достаточно пары шепотов в ухо Алексиосу, чтобы обречь ее на сожжение. Хотя на самом деле я этого не сделаю. Скорее всего. Если она не разозлит меня.

Губы Амары сжимаются.

— Пошел нахер.

— Не заинтересован. Ты сделаешь это, или я рассказываю ему?

Она скрещивает руки на груди.

— Кого именно принцесса собирается убить? Только своего несостоявшегося убийцу или каждого стражника-идиота, что хоть раз зыркнул на ее сиськи? О какого рода тренировках идет речь?

Нет, это мне не нравится. Не нравится мысль о чьих-либо