Души моей палач - Ульяна Соболева

— Не понимаю.

— Все люди зависимы друг от друга, — объясняет она терпеливо. — Ребёнок зависит от матери. Муж от жены. Друг от друга. Это не слабость. Это связь, которая делает нас людьми.

— Но мой случай не такой, — настаиваю. — Я не просто зависим эмоционально. Я зависим физически. Без твоих прикосновений теряю способность чувствовать.

— Знаю. — Вторая рука ложится на другую щёку, обрамляя моё лицо. — Это часть проклятия твоей семьи, правда? Анестезия.

Киваю, не доверяя голосу.

— Расскажи мне. — Голос нежный, но настойчивый. — Всё. С самого начала.

И я рассказываю.

О матери, отравленной придворными интригами. О яде, который проник в её тело, когда была беременна мной. О том, как этот яд изменил меня ещё в утробе, исказил нервную систему.

О детстве, когда осознал, что отличаюсь. Не мог чувствовать то, что другие. Обжёгся на свече — не почувствовал боли. Упал, сломал руку — только видел кость, торчащую неестественно, но не испытывал страданий.

О том, как отец увидел это как дар. "Правитель, который не чувствует боли, не может быть сломлен", говорил он. Превратил проклятие в воспитание, создал монстра из сына.

О двадцати годах в темноте. Не только физической анестезии, но и эмоциональной. Всё притуплено, отдалено, нереально.

— До тебя, — заканчиваю хрипло. — Ты прикоснулась, и я почувствовал. Впервые за жизнь по-настоящему почувствовал.

Она слушала молча, слёзы текут по щекам. Её боль за меня пульсирует через связь, почти физическая.

— Боже, — шепчет. — Двадцать лет...

— Двадцать лет я был мёртв. — Накрываю её руки своими, прижимая к лицу. — А ты воскресила меня. Понимаешь теперь? Почему я так боюсь потерять тебя? Ты не просто любимая. Ты мой канал к реальности.

— Тогда... — Голос дрожит. — Когда не касаюсь, ты совсем не чувствуешь?

— Не совсем. — Честность требует правды. — После того как начали... быть близки, что-то изменилось. Начал чувствовать немного сам. Слабо, приглушённо. Но это прогресс.

— Значит, проклятие ломается?

— Может быть. — Убираю руки с лица, держу за запястья. — Или просто адаптируюсь к новым ощущениям. Не знаю. Но знаю точно — без тебя всё снова станет серым.

Она смотрит на меня долго, изучая. В глазах решимость.

— Хорошо, — говорит твёрдо. — Тогда буду твоими чувствами.

— Что?

— Ты боишься зависимости? Не бойся. Принимай. — Шагает ближе, до губ остаётся дюйм. — Я буду твоими чувствами, пока не научишься чувствовать сам. Буду твоими глазами на мир, твоими ушами на музыку, твоими руками на красоту.

— Яньхуа...

— И взамен, — продолжает, не давая перебить, — ты будешь моей силой. Моей защитой. Моей опорой в этом мире, где я чужая.

Обмен.

Взаимозависимость.

Не один паразитирует на другом, а оба дополняют.

— Это... справедливо?

— Справедливее не бывает. — Целует меня легко. — Ты даёшь мне мир. Я даю тебе чувства. Мы оба получаем то, в чём нуждаемся.

— Но если ты уйдёшь...

— Не уйду.

— Если умрёшь...

— Постараюсь не умирать. — Улыбается сквозь слёзы. — Сегодня доказала — огонь не берёт. Может, бессмертна?

— Не шути. — Обнимаю отчаянно. — Не могу шутить об этом.

— Прости. — Обнимает в ответ. — Но, Цзюе, нужно принять. Зависимость — часть любви. Ты зависишь от меня физически. Я завись от тебя эмоционально. Мы связаны.

— Навсегда?

— Навсегда. — Твёрдо, без колебаний. — В этой жизни и, может быть, в следующей.

Целую её. Долго, глубоко, отчаянно. Выливаю весь страх, всю любовь, всю благодарность в этот поцелуй.

Она отвечает с той же страстью, руки зарываются в волосы, притягивают ближе.

Связь взрывается.

Не просто эмоции теперь — физические ощущения тоже. Её вкус становится моим. Её дыхание — моим. Мы дышим в один ритм, сердца бьются синхронно.

Слияние.

Веду её к кровати — медленно, не прерывая поцелуя. Укладываю, накрываю своим телом.

— Покажи мне, — шепчу в её губы. — Покажи, что это не просто зависимость. Что это любовь.

— Всегда была любовь, — отвечает она. — Зависимость — просто форма. Суть — любовь.

Раздеваю её бережно, целуя каждый дюйм освобождённой кожи. На плече ещё видны следы чернил от наших "уроков каллиграфии" — размытые, но различимые.

— Помнишь? — целую иероглиф "любовь" на ключице. — Ты написала это на мне.

— Помню. — Пальцы расстёгивают мою рубашку. — И ты на мне. "Навсегда".

— Навсегда, — повторяю, как клятву.

Соединяемся медленно, смакуя каждое мгновение. Не торопимся — времени полно. Вся ночь впереди.

Двигаюсь неторопливо, глубоко, чувствуя каждую реакцию её тела. Через связь ощущаю её удовольствие как своё. Усиленное, удвоенное, невыносимо интенсивное.

— Цзюе, — стонет она. — Слишком много... не могу...

— Можешь. — Целую шею, нахожу пульсирующую вену. — Мы оба можем. Вместе.

Ускоряюсь, теряя контроль. Она обвивает ногами, притягивает глубже, требует большего.

Больше.

Всегда больше.

Никогда достаточно.

Оргазм накрывает одновременно — её и мой, смешанные в одну волну через связь. Кричим в унисон, не скрывая, не сдерживая.

Пусть весь дворец слышит.

Пусть знают — мы принадлежим друг другу.

Падаю рядом, утягивая её с собой. Лежим переплетённые, липкие, задыхающиеся.

— Ты моя болезнь, — шепчу в её волосы. — И моё лекарство.

— Знаю. — Целует грудь над сердцем. — А ты мой яд и противоядие.

— Парадокс.

— Любовь всегда парадокс. — Поднимает голову, смотрит в глаза. — Ранит и исцеляет. Разрушает и создаёт. Убивает и воскрешает.

— Философ. — Усмехаюсь.

— Только с тобой. — Укладывает голову обратно на грудь. — Только ты заставляешь думать о таких вещах.

Рука скользит по её спине, рисуя невидимые иероглифы. Привычка, появившаяся после нашей ночи каллиграфии.

— О чём думаешь? — спрашивает она сонно.

— О том, что больше не боюсь.

— Зависимости?

— Да. Ты права. Это не слабость. Это просто... часть любви. Часть нас.

— Наконец-то понял. — Улыбка слышна в голосе. — Гордость не позволяла раньше?

— Может быть. — Целую макушку. — Или просто нужно было время. Увидеть тебя в огне. Понять, что потеря страшнее любой зависимости.

Она поднимается на локте, смотрит серьёзно.

— Обещаю, — говорит торжественно, — никогда не использовать твою зависимость против тебя. Никогда не