Души моей палач - Ульяна Соболева

Без трона.

Без богатства.

Но вместе.

И это единственное, что имеет значение.

Эпилог к главе:

Мэн-цзы, великий конфуцианский философ, учил: "得道者多助，失道者寡助" — "Тот, кто следует Дао, получает много помощи; тот, кто теряет Дао, остаётся один".

Но он не сказал, что иногда нужно потерять всё, чтобы найти истинный Дао.

Император думал, что Дао — это власть, контроль, сила.

Принц Лэн Цзюе понял другое: Дао — это выбор быть человеком.

Даже если этот выбор стоит целого царства.

Древние говорили: "宁为玉碎，不为瓦全" — "Лучше разбиться как драгоценный нефрит, чем остаться целой черепицей".

Цзюе разбил свою жизнь принца.

Но стал цельным человеком.

И это — высшая форма победы.

Даже если выглядит как поражение.

Эпиграф:

父爱如山，可山能压碎；父命如天，可天能窒息

Fù ài rú shān, kě shān néng yā suì; fù mìng rú tiān, kě tiān néng zhì xī

"Отцовская любовь подобна горе, но гора может раздавить; отцовский приказ подобен небу, но небо может задушить"

Конфликт отца и сына в китайской традиции:В конфуцианской философии существует концепция "孝" (xiào) — сыновней почтительности, одной из высших добродетелей. Но что происходит, когда отец требует того, что убьёт душу сына? Классический китайский театр полон историй о таких конфликтах. Самая известная — легенда о Лян Шаньбо и Чжу Интай, где родители разлучают влюблённых, приводя к трагедии. В "Троецарствии" есть фраза: "父母之命，媒妁之言" — "приказ родителей, слова свахи" определяли судьбу. Но мудрецы также учили: "大孝终身慕父母" — "истинная почтительность в том, чтобы всю жизнь тосковать по родителям", что означает — истинный сын любит родителя, но не обязан разрушать себя ради его желаний. Менcius учил о "义" (yì) — праведности, которая иногда выше даже сыновней почтительности. Когда отец требует неправедного, сын должен "谏而不从" — "увещевать, но не следовать". Выбор Цзюе между троном и любовью — это выбор между внешней почтительностью и внутренней целостностью. Он выбрал целостность.

真金不怕火炼，真心不惧考验；火可烧尽谎言，却无法伤害真理

"Настоящее золото не боится огня, истинное сердце не страшится испытаний; огонь может сжечь ложь, но не может повредить правде"

Врата дворца, час после отречения

Ли Яньхуа

Мы почти у внешних ворот, когда его останавливают.

Не слуги. Не обычная стража. Императорская гвардия — двадцать воинов в алых доспехах, с копьями наперевес. Командир делает шаг вперед, кланяется.

— Принц Лэн Цзюе, — голос формален, но в нём слышится неловкость. — Император приказывает вам остановиться.

Цзюе сжимает мою руку сильнее.

— Я больше не принц. Отрёкся. Слышал сам.

— Тем не менее, — командир не отступает, — его величество требует вашего немедленного возвращения. Обоих.

— Зачем? — спрашиваю я, хотя сердце уже знает ответ. — Мы уходим по его приказу.

— Императорский совет постановил, — разворачивает свиток, читает монотонно, — что обвинения в колдовстве должны быть проверены ритуалом. Ли Яньхуа обязана пройти испытание огнём.

Испытание огнём.

Древний ритуал для обвинённых в тёмной магии.

Если виновна — огонь сожжёт.

Если невиновна — не причинит вреда.

Теоретически.

— Нет, — говорит Цзюе твёрдо. — Мы не вернёмся. Я отрёкся...

— Отречение не вступило в силу, — перебивает командир. — Требуется подпись императора на указе. Пока её нет, вы всё ещё принц. И обязаны подчиняться.

Ловушка.

Конечно, ловушка.

Дядя не позволит нам просто уйти.

Цзюе смотрит на меня, в глазах отчаяние.

— Не позволю им причинить тебе боль.

— А выбор есть? — Улыбаюсь грустно. — Если откажемся, они схватят силой.

— Тогда будут драться.

— Против двадцати? Ты ранен. Не можешь...

— Могу умереть, защищая тебя!

— Или жить, доверяя мне. — Касаюсь его лица. — Я пройду испытание.

— Яньхуа...

— Я не виновна. — Говорю громче, чтобы слышали все. — Не использовала магию. Значит, огонь не повредит.

Надеюсь.

Боги, надеюсь.

— Но если...

— Не будет "если". — Целую его быстро. — Доверяй мне. Как я доверяю тебе.

Он смотрит долго, борясь с собой. Потом кивает — неохотно, болезненно.

— Хорошо. Но если хоть один волос упадёт с твоей головы, я сожгу этот дворец дотла.

— Обещание или угроза? — спрашивает командир.

— Обещание, — отвечает Цзюе холодно. — Абсолютное.

Мы возвращаемся. Через те же ворота, по тем же коридорам. Но теперь не уходящие — пленники.

Слуги смотрят с жалостью. Придворные — с любопытством. Ставки уже делаются, наверное. Выживу или нет.

Интересно, на кого больше ставят?

Церемониальная площадь, закат

Площадь огромна — круг из белого мрамора, окружённый каменными скамьями. Когда-то здесь проводили турниры. Теперь — испытания и казни.

В центре построен костёр — не обычный. Дрова пропитаны специальным маслом, которое горит ярче и жарче обычного огня. Пламя будет белым, почти синим. Температура — достаточная, чтобы расплавить железо.

Расплавить железо.

Что же сделает с человеческой плотью?

Скамьи заполнены. Весь двор собрался — никто не хочет пропустить зрелище. Император сидит на возвышении, укутанный в меха несмотря на тёплый вечер. Рядом — дядя, лицо непроницаемо.

Цзюе стоит с краю, зажатый между гвардейцами. Не позволяют подойти ближе. Но глаза не отрываются от меня — золотые, горящие ярче любого костра.

Верит в меня.

Должна не подвести.

Верховный жрец выходит в центр — старик в белых одеждах, лицо изборождено морщинами. В руках посох с колокольчиками.

— Ли Яньхуа, — голос звенит по площади, — обвиняешься в использовании тёмной магии против членов императорской семьи. Признаёшь вину?

— Нет, — отвечаю твёрдо. — Не виновна.

— Тогда докажи. Пройди через огонь. Если чиста — не причинит вреда. Если осквернена магией — сгоришь.

Просто. Ужасно просто.

Пройди через огонь, чтобы доказать невиновность.

Или умри, доказывая вину.

— Принимаю испытание, — говорю.

Жрец кивает, начинает читать заклинания. Непонятные слова на древнем языке, потерянном для современного мира. Колокольчики звенят — тонкий, пронзительный звук.

Два помощника подходят ко мне, начинают снимать верхнюю одежду. Остаюсь в тонкой белой рубашке — почти прозрачной. Волосы распускают, собирают на макушке, чтобы не мешали.

Готовят жертву.

Или подсудимую.

Жрец подходит, макает пальцы в чашу с пеплом. Рисует символы на моём лбу, щеках, руках. Холодные мазки, пахнущие смертью и древностью.

— Боги, — произносит он громко, — узрите эту женщину. Если чиста — защитите. Если осквернена — накажите.

Какие боги?

В какого бога верить, когда родилась в одном мире, умерла, переродилась в другом?

Или все боги — один, просто под разными именами?

Помощники поджигают костёр. Дрова вспыхивают мгновенно —