Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона - Натали Бескрылая

И я поняла: ещё секунда — и я сдамся.

Не он. Я.

Вот тогда включился врач. Не совесть и не девичья оторопь из книжек — просто холодная привычная вещь, что поднимается в голове, когда рука уже тянется к склянке, а глаз ловит в карте красную строку: противопоказано.

Я отняла пальцы. Опять первой.

Счёт три-ноль в пользу моей выдержки. И с каждым разом эта победа всё больше походила на поражение.

— У меня к вам противопоказание, Ваше Величество.

Он не отстранился.

— Это так теперь называется?

— Это официальный термин.

— У вас на всё есть официальный термин?

— На всё, что жжётся, — да.

— Тогда объясни термин, — сказал он. Не спорил — требовал диагноз.

И я заговорила. По-другому сейчас не получалось.

— Позволю себе увидеть в вас мужчину — перестану видеть пациента. А держу я вас в живых именно пациентом. Влюблённый врач мерит сердцем, а не мерой: дам слабину — и однажды рука дрогнет над тем, что раньше ставила не глядя. Так у меня уже было. Один раз. Второго я не вынесу.

Остальное он уже знал — я сама отдала ему эту историю после зала: маму, комиссию, ту, что не разорвалась на двоих. Поэтому он не спросил. Поэтому понял быстрее, чем я договорила.

— «Пока не выведу яд», — повторил он медленно.

— Пока не выведу яд.

Он молчал. Я тоже. Говорить было больше не о чем, а легче от этого не становилось.

Не вспыхнул, не спрятался за корону — просто принял. Потому что сам всю жизнь только и делал, что считал цену каждому шагу.

Злись он — мне было бы легче: на злость у меня в этом дворце давно готов ровный голос. А он согласился. И от его согласия моя правота стала вдвое тяжелее.

— Тогда я уйду, Анна.

Его взгляд скользнул по моим дрожащим пальцам.

— Потому что если я останусь, я не выдержу и попрошу тебя остаться. А если ты откажешься — я заставлю. И вот за это я возненавижу самого себя.

Он развернулся и ушёл. Сам.

Даже дверь за ним закрылась деликатно — единственная деликатная вещь за весь этот вечер.

На пальцах ещё держалось его тепло и гасло слишком быстро. Я смотрела на свою руку как на чужую: кто-то внутри меня только что сделал что-то разом безумное и правильное.

Стена, которую я выстроила, простоит. В его выдержке я не сомневалась: он не шагнёт ко мне, пока не позову. Скорее тихо умрёт от яда, чем переступит мою черту.

И от этого благородства хотелось выть.

Мой профессиональный долг сохранит ему жизнь. А меня, судя по всему, будет сохранять заварник в полотенце. Неравноценный обмен, Ковалёва, — но ты сама подписала.

Я посмотрела на свои руки — на правую, что ещё помнила его тепло, и на левую, что давно привыкла работать за двоих.

Работа. Немедленно работа — пока руки ещё помнят, что они инструмент, а не то, что он держал час назад.

Иртан ушёл, а я не стала рассиживаться у окна.

Правило было старое, ещё из прежней практики: если врач после тяжёлого разговора садится созерцать пейзаж, через час он начинает копаться в себе. А думать в моём положении — роскошь, которую обычно оплачивают чужой смертью.

Поэтому я не села, а пошла работать.

В оружейной было тихо, пахло лампадным маслом и холодным камнем. И всё-таки здесь оказалось тяжелее, чем у любого окна: возиться с реактивами предстояло ровно там, где час назад Иртан стоял в полушаге от меня и едва не стёр все границы.

У двери замерли двое гвардейцев из личной смены Гелвина — те самые, которых выставляют по особому распоряжению, когда кто-то всю ночь не спал и лично проверял, кому доверить коридор. На столе горела свежая лампа: масло долито, фитиль аккуратно подрезан. Рядом стоял стакан чистой воды — без трав и осадка.

Я посмотрела на эту безмолвную заботу и разозлилась.

Злость была удобной бронёй: злиться — значит не признавать очевидного. Иртан не просто принял мои условия — он встал с внешней стороны моей стены и держал её вместе со мной, заслоняя меня от Канцелярии. А лампу и воду по его приказу приготовили его люди, пока я пряталась внутри.

Я разложила пробы колодезной воды, флаконы с чёрным маслянистым бальзамом, белый пограничный камень, от которого до сих пор запотевало стекло, и села под лампой, которую засветили для меня. Правая кисть — та, что после отравленных перчаток слушалась с опозданием, — за это время почти разработалась, но самое тонкое я по привычке всё ещё отмеряла левой.

Голова считала пропорции.

Однажды работа уже вытащила меня — тогда, когда я слишком близко подошла к собственному больному. Вытащит и теперь.

Мира пришла, когда лампа выгорела наполовину.

Она замерла у порога и долго молчала — тем особым, тяжёлым молчанием, какое у неё всегда означало: сейчас она выдаст тайну, которую лучше бы похоронить. В руках она сжимала холщовый свёрток, вцепившись в него так, словно боялась, что его отнимут.

Спрошу — заговорит; промолчу — простоит так до утра, потому что принести сюда эту вещь смелости ей хватило, а унести обратно в тёмные коридоры — уже нет.

— Вы сказали Иртану всё, что касается его болезни, — произнесла она наконец. — А мне как-то признались, что про Корвина знаете ещё не всё.

— Знаю не всё, — подтвердила я.

— Тогда вам пора узнать остальное…

Она шагнула к столу, но свёрток не выпустила — помедлила ещё секунду, словно перед прыжком в пропасть. Потом развернула ткань. Внутри лежала толстая, потрёпанная тетрадь с обугленным краем, будто её однажды уже швырнули в камин, а в последний момент передумали и выхватили из огня.

— Это дневник Корвина, — тихо сказала Мира. — Моего брата. Не те записи, что вы уже читали.

Первую его книжку — наблюдения в коричневом коленкоре — она отдала мне ещё тогда, из тайника за библиотекой: даты, симптомы, «Кезран велит чаще». Эту он прятал отдельно и глубже. Наблюдения стоили казни. То, что лежало сейчас на столе, стоило войны.

Я взяла тетрадь осторожно, как берут историю болезни покойника, по которой ещё только предстоит понять, от чего он умер. И только когда мои