Безупречная репутация - Марьяна Брай

Я застыла. Мир вокруг на мгновение схлопнулся до размеров этой маленькой гостиной.

— Вот это поворот, — прошептала я, чувствуя, как внутри закипает новая холодная и расчетливая ярость. — Значит, все крысы собрались в одной норе.

Утро выдалось пасмурным, типично петербургским: серое небо, затянутое тучами, из которых валили такие крупные снежинки, что дом напротив было почти не разглядеть.

За завтраком я сидела, подперев подбородок рукой, и наблюдала, как отец рассеянно крошит сухарь в блюдце. Его пальцы подрагивали — вчерашний визит «благодетеля» не прошел бесследно.

— Папа, — мягко, но настойчиво начала я, прерывая тишину, — нам нужно немедленно, вот буквально до полудня, передать Столпянскому ту сумму, которую он вчера так картинно предъявил, как «выкупленный долг». У нас есть эти деньги благодаря второй части выплаты за особняк. Мы закроем эту амбразуру сегодня, а с остальным... с остальным я что-нибудь придумаю. До января ещё два месяца. А за это время, как говорится, или осёл сдохнет, или.... Я предпочитаю первый вариант.

Отец поднял на меня затуманенный взгляд.

— Лиза, ты не понимаешь... Аркадий не просто хочет денег. Он хочет власти. Вчера он намекал, что выкинет наши станки на мостовую, если мы не будем «благоразумны».

Я замерла с ложечкой в руке.

— Кстати об этом. Объясни мне юридическую сторону вопроса. Что значит «выкинет станки»? Разве типография не наша?

Отец тяжело вздохнул, и этот звук был полон векового дворянского неумения вести дела.

— Видишь ли, душа моя... Станки, те самые немецкие, с литыми станинами, принадлежат нашей семье, они выкуплены ещё твоим дедом. А вот само здание, эти четыре каменных стены и крыша в переулке у Сенной... они полностью принадлежат Столпянскому. Мы арендуем их за символическую плату, которая была частью нашего... кхм... родственного соглашения.

Я прикусила губу так сильно, что почувствовала металлический привкус крови. Ах ты, старый жук! Место у типографии было идеальным: проходное, обжитое, с налаженной логистикой разносчиков. Если Аркадий выставит нас вон, перевозка станков, их наладка на новом месте и поиск помещения сожрут не только время, но и те жалкие крохи капитала, что у нас остались.

— А газета? Название? Оно тоже его? — спросила я, стараясь, чтобы голос не сорвался на визг.

— Нет, тут ситуация иная. В газете у нас равные доли. Моя доля — интеллектуальный капитал: редактура, связи в литературных кругах, формирование повестки. Его доля — сугубо финансовая. Он вложил первоначальный взнос в развитие и бумагу.

— Я решительно не понимаю, что здесь происходит! — вдруг раздалось от дверного проема.

Мы с отцом синхронно вздрогнули. В дверях стоял Коко. Он выглядел как человек, который только что узнал, что его любимая лошадь на самом деле — перекрашенный осел. Вчерашний герой, спасший детей Шелестова, ещё пребывал в эйфории победы. А реальность ударила по нему наотмашь. — О чем вы шепчетесь? Что снова учудил Столпянский? Мы же вчера... мы же победили! — он переводил взгляд с меня на отца.

Я вздохнула и жестом пригласила его к столу. Пришлось вкратце, опуская мои нецензурные тирады, пересказать вчерашний вечерний визит Аркадия. По мере моего рассказа лицо Николая менялось: от недоумения к ярости, а затем к какой-то взрослой, нехарактерной для него сосредоточенности.

— То есть, пока я боролся за правду и честь хорошего человека на постоялом дворе, этот... слизняк пришёл сюда угрожать моему отцу и сестре? — голос Коко стал низким.

— Именно так, братец. Поэтому нам нужно начинать шевелиться поактивнее. Знаешь ли, волка ноги кормят, а журналиста — сплетни и эксклюзивы. Завтрак окончен. Вчера мы работали на репутацию, а сегодня начинаем работать на выживание рода.

— Понял, мой генерал! — пытаясь говорить шутливо, но с горькой складкой у рта, отозвался Коко и залпом допил остывший чай. — Тогда я исчезну сейчас на пару часов. Есть у меня одно дело... личное. А после – весь твой, сестрица. И буду готов нести нашей семье исключительно пользу!

Я иронично вскинула бровь.

— Уж не отдохнуть ли ты собрался от своих «информационных» клубов и вечеринок, где ты так самоотверженно трудишься, подслушивая сплетни и новости? Или нашёл новую музу среди балерин?

Николай не ответил. Он лишь загадочно улыбнулся, чмокнул меня в щеку и вылетел из столовой, напевая себе под нос какой-то бравурный марш. Что-то в его поведении было странным, но у меня не было времени на разгадки: Софья уже стояла в дверях, нетерпеливо теребя завязки капора. Пора было в типографию.

В нашем маленьком офисе, пропитанном запахом свинца и жареных каштанов - Фомич опять разложил их на печке, нас ждала стопка писем. Большинство были счетами или гневными отповедями от цензоров, но одно письмо привлекло мое внимание. Конверт был из плотной дорогой веленевой бумаги, но адрес написан торопливо, почти небрежно.

«Елизавете Платоновне. Прошу о помощи в деле чести, которое не терпит огласки, но требует вашего пера. Буду ждать ответа по адресу: набережная Мойки, дом 12, квартира 4. С надеждой, поручик С.».

— Ого, — протянула я. — Поручик С. звучит как начало хорошего скандала. Софья, пиши ответ: ждем вас в типографии сегодня в пять.

Поскольку Коко испарился, а Софья с головой ушла в описание вчерашних подвигов, конечно, без имен, но с такими намеками, что весь Петербург узнает в герое Шелестова, мне пришлось самой выйти на улицу, чтобы поймать мальчишку-рассыльного. Выйдя из подворотни, я нос к носу столкнулась с картиной, которая в моем родном двадцать первом веке вызвала бы немедленный звонок в полицию.

Трое парней лет пятнадцати, рослых и злых, с остервенением мутузили четвертого, щуплого юнца в рваном пальтишке. Тот сжался в комок, прикрывая голову руками, и лишь глухо стонал под градом ударов.

— А ну разошлись! — крикнула я своим командным голосом, тем самым, которым я когда-то строила нерадивых дизайнеров в редакции. — Разойдись, кому говорю, а то сейчас городового кликну!

Подростки обернулись. Увидев даму в приличном платье, но с лицом, не обещающим ничего хорошего, они все трое одновременно плюнули, обменялись хищными взглядами и нехотя растворились в туманном переулке. Я подошла к избитому. Тот попытался встать, но покачнулся. Лицо парнишки было похоже на сырой бифштекс, глаз заплыл, из разбитой губы сочилась кровь.

— Пойдём-ка со мной, горе луковое, — я взяла страдальца за локоть. Он дёрнулся, дико озираясь. — Не бойся,