Безупречная репутация - Марьяна Брай

В типографии Фомич, ворча что-то о «приюте для сирых и убогих», принялся за дело. Он смочил тряпицу в холодной воде, достал какую-то вонючую мазь и начал методично оттирать грязь и кровь с лица паренька.

— Это малолетние бандиты, Лизавета Платоновна, — пояснил Фомич, качая головой. — Их тут целые стаи бродят. Делят территорию, проверяют, кто чей кусок хлеба у собора перехватил. Видимо, этот парень не на ту улицу забрел. Я отдала Фомичу письмо для «поручика С.», чтобы он нашел надёжного человека для отправки, а сама села напротив юнца.

— Как зовут тебя? — спросила я, ставя перед ним кружку горячего чая.

— Мишкой кличут... — прошелестел он, жадно хватаясь за кружку. — Вы, барыня, не серчайте. Я не вор. Я просто... я письмо одно нёс, а они решили, что в сумке деньги.

— Рассказывай, Мишка. Что за стаи такие? Почему вы дерётесь? Парень вздохнул, и в его единственном видящем глазу отразилась такая тоска, которой не место в пятнадцать лет.

— А куда нам деться, барыня? Большинство из нас — сироты подзаборные. У кого мамка от чахотки преставилась, у кого папка на каторге сгнил. Собираемся мы стайками: не так страшно и теплее не в одиночку. У каждой «артели» свой квартал. На Сенной — одни, у Гостиного двора — другие. Мы новости разносим, поручения мелкие исполняем, иногда — чего греха таить — карманы чистим, если совсем припрёт. А те, что меня били... это «ворысенские». Они не любят, когда кто-то со стороны их хлеб отбивает. Я же просто хотел в вашу газету наняться, слышал, вы платите честно...

Мишка замолчал, уставившись в пол. Его история была типичной для этого города — города контрастов, где под золочёными шпилями в гнилых подвалах росли тысячи таких «Мишек», лишённых имён, будущего и надежды. Я посмотрела на дрожащие руки бедолаги и вдруг поняла: вот она, моя новая армия. Если правильно поставить дело и научить парнишек вместо воровства слушать и смотреть — это получше любого информатора. Никто же на них внимания не обращает. Мои глаза и уши будут на каждой улице, в каждом переулке, где не проедет карета жандарма, но прошмыгнёт такой вот юркий паренёк.

— Значит так, Мишка, — я хлопнула ладонью по столу. — С сегодняшнего дня ты работаешь на меня. Фомич выдаст тебе чистый картуз и теплую куртку из запасов. Твоя задача — собрать мне десять самых надёжных, самых шустрых ребят, кто знает каждый чердак в этом районе. Вы будете моими «глашатаями». Будете знать всё: кто к кому приехал, кто что продал, о чём шепчутся в подворотнях. Идет?

Мишка посмотрел на меня так, будто я предложила ему стать наследным принцем. В его взгляде вспыхнула такая преданность, что мне стало немного не по себе.

— Идёт, барыня! Клянусь, мы для вас горы свернем!

— А жить будете… — вот тут была заминка… можно было их, конечно, домой привести, но ведь они не будут смирно сидеть у рояля… — Решим с жильем, Мишанька. А вот с этими лучше не связывайся. Говори, что на газету работаешь, — я улыбнулась.

День только начинался, и у меня впереди была встреча с таинственным поручиком, выплата долга мерзавцу и создание небольшой детской армии разведчиков.

Было ещё далеко до назначенных пяти часов. Фомич только-только заправил свежую краску в машину. А я пыталась составить опись имущества на случай «великого переселения» от Столпянского, когда дверь распахнулась с таким грохотом, будто ее снаружи кто-то решил использовать таран.

Влетел поручик. Молоденький, тонкий, как камышинка, в мундире, сидевшем на нём безупречно, но сейчас кажущимся помятым от внутренней бури. Он не просто вошёл — он прибежал, тяжело дыша и комкая в руках перчатку. Следом за ним бежал извозчик или его денщик с шинелью.

— Лизавета Платоновна! Умоляю, вы — моя последняя надежда! — выпалил он, даже не поздоровавшись. — Я... я в бездне. Я пропал!

Я жестом велела Фомичу не обращать внимания, хотя тот уже навострил свои чуткие уши. Пригласив гостя в свой кабинет, усадила в кресло, попросив говорить потише.

Поручик — фамилия его была Соколов — начал рассказывать, захлебываясь словами. История была классической для этого века: в офицерском собрании парочка заезжих бретёров позволила себе сальные шуточки о некоей даме, имя которой он, как истинный рыцарь, отказался называть.

Наш герой, решив, что молчать — значит соучаствовать в подлости, попытался прервать их, призвав к благородству. Но куда там! Опытные провокаторы довели его до белого каления, осыпали оскорблениями, и всё закончилось тем, чего Соколов боялся больше всего на свете — вызовом.

— И теперь... — он закрыл лицо руками. — Теперь они говорят, что я испугался. Что я трус! Потому что я замялся, когда дело дошло до назначения места. А я не смерти боюсь, Лизавета Платоновна! Я матери боюсь... она не переживёт, если меня разжалуют или убьют. Но позор... позор хуже пули!

Я лихорадочно пыталась вытащить из глубин своей памяти знания об эпохе. Пятидесятый год девятнадцатого века год. Николай I у власти. Дуэли... Что там было в учебниках? Ах да, «Дуэльный кодекс» и суровые указы.

— Послушайте, Соколов, — я подалась вперёд, стараясь придать голосу авторитетность. — А вы помните, что говорит об этом закон? Император, кажется, не очень жалует любителей пострелять друг в друга?

Поручик горько ухмыльнулся и пустился в объяснения, которые в двадцать первом веке назвали бы «кратким юридическим ликбезом».

Оказалось, что в текущем 1850-м ситуация была шизофренической: официально поединок — тяжкое преступление, за которое светят Кавказ, лишение дворянства или крепость. Но неофициально... о, неофициально офицер, не принявший вызов или не защитивший честь, превращался в живой труп. Из полка выживали, руки не подавали, двери закрывали.

— Улаживать всё миром должны секунданты, — шептал он, — но эти псы... они не пойдут на мир. Им нужна кровь или мой позор. Умоляю, помогите! Только никому... если кто узнает, что я пришел к женщине просить совета в делах чести, мне конец.

Я смотрела на него. Поручик сидел, вцепившись в подлокотники, его правая нога мелко-мелко дрожала. Пятка с ритмичным стуком «тюк-тюк-тюк» ударяла по паркету. Это было так трогательно и нелепо в своей искренности, что я не выдержала.

— Соколов, перестаньте дырявить мой пол этой