Ноктюрн - Карина Халле

— Я в порядке, — говорю я, поднимаясь и стараясь унять дрожь, разглаживая складки платья. — Шоу должно продолжаться, верно?

Но, взглянув в зеркало, я едва узнаю ту женщину, что смотрит на меня. В её глазах появилась пугающая тьма. Сегодня впервые кроваво-красный цвет моего платья кажется не дерзким вызовом, а зловещим предзнаменованием.

Пока дрожащими руками наношу помаду, молча обещаю Бетти, что выясню, что с ней случилось. Мне нужно вернуться домой, прочитать ее дневник, узнать, что Бетти знала.

Я закрываю помаду и делаю глубокий вдох. Пора вновь стать Леной Рид, томной певицей, которой нечего скрывать — и которая скрывает всё. Но в самой глубине души, с каждым ударом сердца, я чувствую тяжесть своей вины.

Прости меня, Бетти… Я должна была тебя защитить.

Я вновь выхожу в коридор, расправив плечи и готовясь ко встрече с толпой. Но едва я приближаюсь к сцене, снова чувствую ледяное покалывание в затылке. Ощущение, что за мной наблюдают.

Когда я оглядываюсь, коридор пуст. Но ощущение остается, словно тень следует за

Замок щелкает за моей спиной, когда я вхожу в квартиру, и тишина окутывает меня, словно саван. Я прислонилась к двери, сбрасывая маску. Больше никакой Лены Рид, сдержанной певицы.

Лишь я, в ужасе и с чувством несправедливости.

У меня трясутся руки, когда подхожу к бару с напитками, наливаю на два пальца виски и выпиваю его одним глотком. Но обжигающий жар так и не способен прогнать ледяную пустоту, сковавшую всё внутри.

Я направляюсь к камину, машинально укладывая поленья, когда пламя разгорается оранжевые блики отражаются на паркете. Мгновение я просто смотрю на огонь, загипнотизированная его ненасытным движением.

Затем я подхожу к книжной полке, протягивая руку над собранием сочинений Фицджеральда к тонкой книге в кожаном переплете, которую я туда положила. Дневник Элизабет.

Мне хочется верить, что она оставила его здесь для меня. Я убеждала себя, что она хотела, чтобы я его прочитала.

И все же, когда устраиваюсь перед камином и провожу пальцами по потертой обложке, прежде чем открыть ее, я чувствую стыд и вину, потому что вот-вот прочту то, что Бетти, вероятно, писала только для себя. Я осторожно открываю её дневник, страницы исписаны ее почерком — аккуратным, но торопливым, словно она отчаянно пыталась успеть за ускользающей мыслью.

Я просматриваю самые последние записи, желая сначала прочитать их, чтобы понять, не дадут ли они каких-либо непосредственных подсказок, а затем вернусь к началу.

14 декабря. Доставка посылок на склад в Аламеде. Европейцы снова наблюдали за происходящим. Блондинка в «Кадиллаке» преследовала меня три квартала.

17 декабря. Подслушала разговор о «группах крови» в «Атласной туфельке». Высокий мужчина с акцентом спрашивает о медицинских картах из «Кровавого марафона».

21 декабря. На склад поступил очередной груз. Увидела странные символы, нарисованные на внутренней стене. Они выглядели примерно так:

Я переворачиваю страницу и замираю: от корявых символов Элизабет у меня кровь стынет в жилах. Они кажутся древними, словно ожившие тени бронзового века.

28 декабря. За моим домом теперь следят. Снова видела блондинку. Думаю, за мной повсюду следят. Микстер говорит, что я все выдумываю. Он никогда не воспринимал меня всерьез.

30 декабря. Увидела на складе то, чего не должна была видеть. Комната со столом. Кто-то прикован к нему. Заказное убийство? Сексуальные вещи? Нужно убираться отсюда, и как можно быстрее. Оно того не стоит. Что, если они каким-то образом свяжут меня с этим делом? Что, если меня сделают козлом отпущения?

8 января. Оставляю этот дневник у Л. Если со мной что-то случится, она поймет почему. Лена, в некотором смысле я надеюсь, что ты читаешь эти строки. Европейцы опасны. Те, кто работает на Микстера. Возможно, даже Багси. Не знаю, насколько далеко это зашло, и знать не хочу, но всё выходит за рамки обычного. С меня хватит. Мое последнее дело (я серьезно!) завтра вечером в Билтморе, в 20:30. Впервые мне не просто пообещали пробы или встречи. Мне пообещали достаточно денег, чтобы после этого исчезнуть. Не доверяю им, но наличные нужны, чтобы добраться до Сан-Франциско.

Последняя запись. Работа, с которой она не вернулась.

Я пробегаю глазами по описаниям европейцев — высокий мужчина, сложенный как боксер, с темными волосами и холодными голубыми глазами. Эффектная блондинка с сильным акцентом, двигавшаяся с необыкновенной грацией, подражательница Вероники Лейк — длинные волнистые локоны, которые прикрывают один глаз, создавая загадочный и сексуальный образ. Хитрая брюнетка в бриллиантах. Коренастый мужчина, который никогда не разговаривал. Худой мужчина в очках. Никаких имен, только эти крошечные физические данные и места, где она их видела, и что она им передала.

Я лишь гадаю, какой вердикт вынесут в полиции. Будут допытывать, откуда Элизабет знает эту шайку и что она доставляла. Наркоту, я полагаю. Может быть, деньги от азартных игр. А может, какие-то компрометирующие снимки. Но, в конце концов, возникли бы вопросы, которые неизбежно привели бы ко мне.

Вопросы, которые в конечном итоге могут раскрыть мою сущность.

То, что я так отчаянно пыталась скрыть.

Переехав в Лос-Анджелес, я услышала напутствие родителей: никогда не раскрывать миру свою истинную суть, что мне нужно оставаться в тени и держаться подальше от неприятностей. Но мой врожденный магнетизм превращал это в пытку — я была слишком запоминающейся. И, честно говоря, именно этого я и жаждала. Ведь не становятся звездами и не мечтают о сцене лишь для того, чтобы намеренно гасить свой внутренний свет.

И я поняла: моё место — под светом софитов. Люди будут пьянеть от моего сценического образа, притягиваться ко мне, словно магнитом, и не более того. Никто не посмеет спросить, почему они одержимы Леной Рид и почему Лене Рид всегда достаётся всё, чего она пожелает.

А теперь? Если люди начнут копаться в моей жизни? Если они обратят внимание на моих родителей? На мое прошлое? Тогда они обнаружат то, что совершенно не укладывается в голове. А я дала слово остальным, что не допущу, чтобы наши тайны стали известны.

На миг меня захлестнула паника: я едва не решила сжечь дневник. Вскочив, я побрела к камину, судорожно сжимая в руках потрёпанную книгу. Придать её пламени — значит уничтожить все опасные улики и обрести покой. Но рука не поднялась. Этот дневник