Души моей палач - Ульяна Соболева

— Мы спасли друг друга.

— Да. — Он поднимает руку — с трудом, дрожа от слабости — и касается моей щеки. — Мы... одно целое. Теперь — навсегда.

Наклоняюсь и целую его. Осторожно, как хрупкий фарфор. Он отвечает — едва ощутимо, но с такой нежностью, что сердце разрывается от любви.

— Я люблю тебя, — шепчу в его губы.

— Я знаю. Я чувствовал — даже в темноте. Твоя любовь не давала мне уйти.

Тронный зал, седьмой день после покушения

Он настоял на том, чтобы встать.

Лекари протестовали, я умоляла остаться в постели, но он только качал головой.«Есть дела, которые нельзя откладывать. Дела, которые я должен закончить сам.»

Теперь он сидит на троне — бледный, опирающийся на подлокотники, но с огнём в глазах. Я стою рядом, держа его за руку. Не прячась. Не стесняясь.

Пусть видят. Пусть все видят.

Перед троном — на коленях — двенадцать фигур в цепях. Остатки заговора. Те, кто планировал покушение. Те, кто нанял убийц. Те, кто хотел уничтожить нас обоих.

Среди них — генерал Восточного крыла, казначей империи, три советника старого императора. Лица серые от страха, глаза бегают по залу в поисках спасения.

Спасения не будет.

— Вы знаете, за что вы здесь, — голос Цзюе холодный, как зимний ветер. — Заговор против наследника. Покушение на принцессу. Государственная измена.

— Ваше высочество! — один из советников падает ниц. — Пощадите! Мы были обмануты! Лэн Сыкун заставил нас...

— Лэн Сыкун мёртв уже месяц. Вы продолжили без него. По собственной воле.

Молчание. Тяжёлое, как могильный камень.

— Наказание за измену — смерть, — продолжает Цзюе. — Но я милосерден. Даю вам выбор.

Надежда вспыхивает в глазах заговорщиков. Я сжимаю руку мужа крепче.

— Первый путь: быстрая смерть от моего меча. Безболезненная. Почётная. Ваши семьи сохранят имущество и титулы.

Пауза.

— Второй путь: публичная казнь на площади. Медленная. Ваши семьи лишатся всего — земель, богатства, положения. Три поколения будут носить клеймо предателей.

— А... третий путь? — хрипит казначей.

— Третьего нет.

Одиннадцать из двенадцати выбирают быстрый путь.

Двенадцатый — молодой лорд, двоюродный племянник дяди — плюёт Цзюе в лицо.

— Будь ты проклят! — кричит он. — Ты и твоя человеческая шлюха! Лисий народ никогда не примет...

Он не договаривает.

Цзюе даже не встаёт с трона. Просто щёлкает пальцами — и голова изменника падает на мраморный пол. Чистый срез. Ни капли крови на одежде.

Он всё ещё слаб. Но достаточно силён, чтобы защитить нас.

— Кто-нибудь ещё хочет высказаться? — спрашивает он ледяным тоном.

Тишина.

— Хорошо. Стража, уведите остальных. Казнь на рассвете.

Когда зал пустеет, он откидывается на спинку трона и закрывает глаза. Лицо серое от усталости.

— Цзюе...

— Я в порядке.

— Ты не в порядке. Тебе нужно отдыхать.

— Позже. Сначала... — открывает глаза, смотрит на меня. — Отец хочет видеть нас. Обоих.

Сердце сжимается. Старый император — тот, кто казнил мать Цзюе. Тот, кто требовал нашего развода. Тот, кто хотел моей смерти.

— Зачем?

— Не знаю. Но он умирает. Лекари говорят — дни, может быть часы.

Умирает.

Тиран, сломавший собственного сына, наконец уходит.

— Я пойду с тобой, — говорю твёрдо.

Он улыбается — устало, но с благодарностью.

— Я знал, что ты скажешь это.

Покои умирающего императора

Комната пропахла лекарствами и смертью.

Лэн Тяньша лежит на огромной кровати — высохший, сморщенный, похожий на мумию больше, чем на живого человека. Глаза — единственное живое на этом лице — горят лихорадочным огнём.

Цзюе останавливается у порога. Его рука в моей дрожит — от слабости или от эмоций, не знаю.

— Подойди, — хрипит старик. — Подойди... сын.

Мы подходим. Вместе. Не размыкая рук.

Император смотрит на наши переплетённые пальцы. Что-то мелькает в его глазах — гнев? презрение? Нет... что-то другое.

Сожаление?

— Она спасла тебя, — говорит он. — Человечка. Закрыла от клинка.

— Да.

— А ты отдал за неё кровь. Едва не умер.

— Да.

Долгое молчание. Старик дышит тяжело, с хрипом.

— Твоя мать... — начинает он и замолкает. Кашляет. — Твоя мать тоже любила меня когда-то. Давно. До того, как я стал... тем, кем стал.

Цзюе каменеет рядом со мной.

— Я сломал её. Своей жестокостью, своими изменами, своим безразличием. Она искала любви в других — потому что я не давал ей ничего. А когда нашла... я казнил её за это.

— Зачем ты говоришь мне это? — голос Цзюе мёртвый, пустой.

— Потому что умираю. И не хочу... — ещё один приступ кашля, — ...не хочу, чтобы ты повторил мои ошибки.

Он поворачивает голову и смотрит на меня. Впервые — прямо на меня.

— Ты любишь его?

— Да, — отвечаю без колебаний. — Больше жизни.

— И ты готова умереть за него?

— Уже была готова. Кинжал шёл в его сердце — я приняла его на себя.

Старик молчит. В его глазах — слёзы. Настоящие слёзы тирана, который слишком поздно понял цену любви.

— Береги его, — шепчет он мне. — Он... он заслуживает счастья. Которого я никогда не давал.

Поворачивается к Цзюе.

— Прости меня, сын. За мать. За твоё детство. За пустоту, которую я в тебя вложил. Прости... если сможешь.

Цзюе молчит так долго, что я начинаю бояться.

Потом он делает шаг вперёд. Опускается на колени у постели умирающего отца. Берёт его высохшую руку.

— Я не могу простить, — говорит тихо. — Не знаю, смогу ли когда-нибудь. Но... я понимаю. Ты был сломан так же, как пытался сломать меня. Боль рождает боль. Жестокость рождает жестокость.

Пауза.

— Но я разорву этот круг. Ради неё. Ради наших детей. Ради империи, которую ты мне оставляешь.

Старик улыбается. Впервые — не злобно, не саркастично. Просто улыбается.

— Ты... будешь хорошим императором. Лучше меня. Лучше всех нас.

Его глаза закрываются.

Дыхание становится реже.

Реже.

И замирает.

Коронация, пятнадцатый день после покушения

Тронный зал залит золотым светом.

Тысячи свечей, тысячи гостей — лисы и люди, воины и министры, знать и простолюдины. Все пришли увидеть восхождение нового императора.

Цзюе стоит у подножия трона в церемониальных одеждах цвета крови и золота. Корона первого императора — девять золотых хвостов, переплетённых в круг — ждёт на бархатной подушке.

Верховный