Серый кардинал империи: Путь в чины - Dimash Suleimen

Заметив, как помрачнел учитель, школяры мигом притихли. Голос учителя зазвучал холодно, как осенний ветер: — Про Николая и говорить нечего, он всё еще над букварем потеет… Николай внутренне поморщился: каково ему, семнадцатилетнему детине, слушать, что он в учениках у малых деток числится.

Тут учитель обратил взор на Саню: — Ты же, любезный, «Четверокнижие» одолел, наставления мои слушал не единожды. Отчего же ты нынче несешь околесицу, точно не в школе обучался, а в кабаке околачивался? Он с размаху ударил ладонью по столу: — Чему ты вообще здесь научился⁈

Алексей приметил про себя: «Старик-то хитер. Николая пожурил для виду, а в Степана вцепился мертвою хваткой. Видно, дело не в стихах, это лишь предлог. Значит, правду от кривды он отличить в состоянии».

Саня изобразил на лице великое сокрушение: — Сударь… разум мой скуден…

— Скуден? О нет, ты малый весьма изобретательный, — учитель ядовито усмехнулся. — Коли ты сподобился выдумать «священного кота» самого Архистратига, так в скудоумии тебя винить грешно!

Наконец-то причина гнева была названа вслух. Саня побледнел и не нашелся, что ответить.

— Ступай же и немедля убери свою «святыню»! — прикрикнул учитель с явным отвращением. Саня кубарем бросился к месту Алексея, схватил кота и унес его прочь, сгинув где-то во дворе. Когда же он вернулся, то увидел, что все его прихвостни уже стоят «на ковре».

— Доселе я терпел ваши шалости, — гремел учитель, — полагая, что сие есть лишь незрелость ума. Но ныне вижу: это не озорство! Это — клевета! Коварство! Вымогательство! Сердца ваши полны желчи и скверны! Не достойны вы зваться учениками мудрецов.

Николай ахнул. Он-то ждал привычной порки, а тут дядя заговорил о вещах куда более серьезных.

Четверка задир рухнула на колени, моля о пощаде, клянясь, что это в первый и последний раз. Поди шутка — ежели выгонят со двора, батюшки их за такой позор живьем в землю закопают.

Но учитель остался глух к их причитаниям: — Храм наук не терпит грязи. Вон из класса! Впрочем, кровная связь взяла свое, и он добавил: — Ступайте по домам и размыслите над своим житием. Вернетесь лишь тогда, когда дурь из вас выветрится и раскаяние будет истинным… На сей раз напугал он их до полусмерти.

Выставив рыдающих молодчиков за дверь, наставник обратился к Николаю: — К тебе, племянник, по сегодняшнему делу претензий нет. Но ученье твое — из рук вон плохо.

Николай затрясся мелкой дрожью и бухнулся в ноги: — Помилуйте, дяденька… жизнь спасите… От страха он и впрямь решил, что его сейчас лишат живота.

— Жизнь твоя мне без надобности, — сурово отрезал учитель. — Но отныне спуску тебе не дам. Чтобы мой ученик «Песнь о чайках» прочесть не мог — это ж курам на смех! Весь уезд над нами потешаться станет. Посему — изволь трудиться!

«Это ли не значит — лишить меня жизни?» — Николай окончательно пал духом и лишь беззвучно взывал к небесам.

— У тебя есть выбор, — учитель величественно опустился в свое кресло, — можешь последовать за ними и ступать играть в бирюльки.

— Упаси бог, наставник, не смею! — страдальчески выдавил Николай. — Отныне буду прилежен и не пропущу ни единого часа.

— Что ж, на сей раз поверю тебе на слово, — произнес учитель. — Но помни: если пропустишь хоть день без уважительной причины — порог этого дома для тебя закрыт навечно.

Николай закивал так рьяно, словно забивал сваи, подтверждая свою верность наукам.

— Садись и внимай, — велел учитель.

В классе воцарилась прежняя тишина. Казалось, ничего и не произошло, и лишь четыре пустые парты служили немым напоминанием остальным, что ходить по краю здесь не стоит.

Еще целый час учитель толковал «Книгу Песен», и лишь когда солнце начало клониться к закату, он закрыл фолиант и объявил окончание занятий.

Однако Алексея и Николая он снова попросил задержаться.

Учитель вручил каждому по листу бумаги и сухо промолвил: — Ваше задание на завтра. — Помолчав мгновение, он добавил: — И не забудьте про устав. Стократно, как и было сказано.

Делать было нечего — друзья поклонились и вышли вон.

Едва они миновали школьный двор и отошли на приличное расстояние, Николай без сил опустился на берег пруда. Взор его был туманен. — Всё, — прошептал он, — кончилась моя привольная жизнь.

Алексей присел рядом и дружески похлопал его по плечу: — Полно тебе. Учиться всё равно надобно, ведь человеку без знаний и дела в этом мире места нет.

Никто в классе не слышал той гневной отповеди, которую наставник выдал Алексею наедине, и Николай не был исключением. Он и не подозревал, что на долю друга выпало испытание куда более тяжкое. Николай бросил камешек в воду и тихо заговорил: — Знаю я и сам, что неуча нигде не жалуют. Да только матушка моя рано преставилась, а батюшка в столице чинами прирастал, старших братьев при себе держал. А мы с Саней под началом мачехи остались… Она-то нас и сгубила лаской своей: в школу не отдавала, во всём потакала. Я тогда мал был, глуп — думал, благодать! Гулял, где хотел, покуда отец в отставку не вышел да домой не воротился. Да только поздно было — выросло то, что выросло…

— Отчего же Саня не лучше твоего в науках преуспел? — спросил Алексей.

— Мачеха в нем души не чаяла, баловала сверх меры. Не желает читать — и не надо, любая прихоть исполнялась тотчас. Вот и вышел из него сорняк, — Николай вздохнул. — Что в его голове пусто, что в моей — шаром покати. Стоим мы друг друга, два сапога пара — оба дважды по сто пятьдесят.