Серый кардинал империи: Путь в чины - Dimash Suleimen

Только он об этом подумал, как в дверях мелькнула белая тень, и Алексей с шумом рухнул на свое место рядом с ним. Николай уже открыл было рот, чтобы похвалить друга за «чудеса левитации», но осекся: Алексей был весь в поту, дышал тяжело и едва не валился с ног.

— Что ж ты, братец, пораньше не встал? — с легким ехидством шепнул Николай. Ему в новинку было поучать кого-то дисциплине.

Алексей только глаза закатил, хотел было ответить, да тут в дверях показался учитель с лицом суровым, как церковный устав. Алексей мигом выпрямился, даже пот со лба смахнуть не успел.

Наставник подошел к своей кафедре. Тютчев тут же подал знак, и все ученики дружно встали, смиренно склонив головы в приветствии. Учитель обвел класс тяжелым взглядом и сухо бросил: — Садитесь.

Как только все затихли, он добавил: — К допросу.

Первый ученик с правого края покорно поплелся к столу. Всё шло как вчера: сначала повторить пройденное, затем отвечать новое. Бедняга начал заикаться, путать слова и — как и следовало ожидать — не избежал знакомства с линейкой.

Алексей приметил одну хитрость: учитель первые два раза бил от души, с оттяжкой, а потом лишь создавал шум. Хлопало громко, но синяков не оставалось. «Видать, силы бережет, чтоб завтра было чем потчевать», — подумал Алексей, не питая к старику ни капли сочувствия.

После порки наставник милостиво указывал на ошибки, и ученик, получив новое задание, возвращался на место зубрить.

Так тянулась очередь. Алексей заметил, что учитель был весьма непостоянен: одному задавал выучить полсотни строк, другому — едва десяток. «Чистый произвол!» — ворчал про себя Алексей.

Среди всех Тютчев продвинулся дальше всех — он уже одолел «Книгу обрядов». Прочие же всё еще бились над «Четверокнижием», а мелкота и вовсе едва по складам читала. Обычно в таких школах год-другой уходил на один букварь, и только потом мальчиков допускали к серьезным книгам.

Путь к чинам был тернист: нужно было вызубрить десятки тысяч слов, да еще и комментарии к ним знать назубок. Это была основа основ для написания «восьмичленных сочинений» — тех самых витиеватых и пустых трактатов, без которых на государеву службу путь заказан. Кто не мог шпарить по книге, как по писаному, тот о карьере и не мечтал.

Прошло добрых два часа. Из двадцати семи душ проверили двадцать пять. Остались только наши «соратники по несчастью» — Алексей и Николай. Сами они вперед не лезли, ждали приговора.

— Николай, к столу! — наконец провозгласил наставник.

— Слушаюсь, сударь! — Николай подхватил стопку исписанной бумаги и покорно поплелся на экзекуцию.

Учитель принял стопку листов, мельком глянул на корявые, разъехавшиеся буквы, в которых то и дело не хватало то черточки, то точки, и поморщился, тяжко вздохнув: — Одно слово — зря бумагу перевел.

Николай залился краской и, окончательно смутившись, пролепетал: — Сударь, это я на последнем листке так… рука отнялась, мочи не было.

Наставник хмыкнул, переложил листы к самому первому, посмотрел и снова вздохнул: — И тут зря.

Николай совсем голову повесил.

Учитель, собрав всю свою волю, пролистал это художество до конца и вынес вердикт: — Устав переписан четырнадцать раз. К букварю ты и вовсе не прикасался.

Николай состроил самую жалобную мину, на какую был способен: — Ваше степенство, я ж как домой пришел — сразу за перо! Ужинать не стал, всё писал и писал, пока за столом не заснул. Утром ни свет ни заря вскочил — и опять писать…

Учитель долго и пристально смотрел на племянника, так что у того мурашки по спине побежали. И вдруг — о чудо! — на извечно суровом, словно из камня высеченном лице учителя промелькнуло подобие улыбки.

Николай даже глаза протер: сроду он не видел, чтобы дядя улыбался.

Впрочем, милость длилась недолго. Наставник снова принял строгий вид: — Вижу, что ты по крайней мере старался. Посему на сей раз от кары освобождаю.

Николай даже ушам своим не поверил: — Что же, и по рукам линейкой не получу?

— Коли тебе так охота — я не против, — холодно отозвался учитель.

— Покорно благодарю, не стоит! — Николай замахал руками так рьяно, что чуть соседа не задел. В душе он уже ликовал: «Ну, день-то какой задался! После школы надо непременно к ребятам заглянуть, в кости перекинуться — на такой удаче весь банк сорву!»

Затем настало время учения, но учитель не велел Николаю открывать книгу. Вместо этого он подозвал его к себе и принялся самолично показывать, как правильно перо держать да как руку вести. В конце он вручил ему тетрадь для прописей: — Вот тебе чертежи. Напиши каждую черту — прямую и косую — ровно по десять тысяч раз. Завтра представь мне.

Николай чуть в обморок не упал. С померкшим взором принял он тетрадь и поплелся на место, едва переставляя ноги.

Когда Николай сел, в классе воцарилась тишина. Остался лишь один ученик, чье имя еще не было названо.

Учитель долго смотрел на Алексея ледяным взглядом, прежде чем негромко произнести: — Твой черед. Ступай сюда.

Алексей поднял со стола увесистую кипу бумаги и твердым, уверенным шагом направился к наставнику. Под любопытными взглядами однокашников он впервые встал перед большой учительской кафедрой.

— Выполнил ли ты урок? — спросил учитель, даже не глядя в его сторону.

— Выполнил, сударь, — спокойно ответил Алексей.

— Вот как? — Наставник ядовито усмехнулся. — И все сто раз? Помни, любезный: как бы ты ни изворачивался, мне надобно видеть здесь восемь тысяч восемьсот слов. И ни буквой меньше.

Алексею уже было не привыкать к его предубеждению. Он понимал: нельзя заставить весь мир любить себя, но можно требовать уважения к своему труду. Он пришел сюда не за похвалой, а чтобы делом вернуть себе достоинство. И он верил, что справится — если только у этого старика осталась хоть капля совести.

— Восемь тысяч восемьсот слов, — ровным голосом повторил Алексей. — Всё здесь, до единого знака.