Развод с альфой. Лунная аптека для его проклятых волчат - Лия Верес
над дверью тихо звякнул старый колокольчик, хотя я точно помнила: он был сорван много лет
назад.
Свет вывески стал ярче.
И тогда я увидела их.
Сначала мне показалось, что это игра лунных полос на полу. Три тёмных очертания у порога —
неровные, вытянутые, живые. Они не принадлежали мне. Моё отражение лежало позади, у стены,
одно и неподвижное. А эти три тени стояли перед дверью так, словно только что вошли следом,
но не решились сделать следующий шаг.
Одна была выше остальных, напряжённая, с острыми плечами и поднятой головой.
Вторая тонкая, прижатая ближе к косяку, как если бы её обладатель хотел спрятаться, но всё
равно остался рядом.
Третья — совсем маленькая. Она дрожала у самого порога, и от неё к моим ногам тянулась
тонкая серебристая нить.
Я не дышала.
За дверью никого не было. В передней тоже. Только я, старый дом, вспыхнувшая вывеска и три
детские тени, появившиеся в ту самую ночь, когда Совет расторг мой брак с альфой.
Маленькая тень шевельнулась первой.
И где-то в глубине Лунного дома, за закрытыми дверями, проснулся детский плач.
Глава 2. Дом, который помнит боль
Детский плач раздался так ясно, что я на миг забыла, где нахожусь.
Он пришёл не с улицы и не из соседнего дома. Звук поднялся из глубины Лунного дома, из тех
закрытых комнат, куда я не входила много лет, и прошёл по передней тонкой дрожью, заставив
вспыхнувшие на стенах родовые линии дрогнуть в ответ.
Я стояла у порога с сумками у ног, с пустым запястьем, на котором ещё горел след от
брачного знака, и смотрела на три детские тени. Они не исчезали. Высокая держалась ближе к
двери, как страж, готовый броситься вперёд. Тонкая пряталась у косяка, но не уходила.
Маленькая тянулась ко мне серебряной ниточкой, и именно от неё, казалось, шёл тот плач — без
слов, без голоса живого ребёнка, только надрывное воспоминание о страхе.
Я заставила себя сделать шаг.
Половица под каблуком отозвалась глухим стоном. Тени вздрогнули все сразу, и маленькая
метнулась назад, хотя на полу не было ног, которые могли бы отступить.
— Я не причиню вам вреда, — сказала я.
Слова прозвучали странно в пустом доме. Наверное, так говорят сумасшедшие женщины в первую
ночь после развода: обещают безопасность теням, потому что живые люди за вечер успели отнять
у них всё остальное.
Но Лунный дом услышал.
В стене справа вспыхнул ещё один узор — круг с тремя расходящимися линиями. Я узнала его не
сразу, а когда память всё-таки откликнулась, по спине прошёл озноб. Бабушка называла этот
знак детским порогом. Его ставили не на дверь, а на границу, где испуганный волчонок мог
остановиться, если не решался войти дальше. В детстве мне казалось, что это красивая сказка:
дом не торопит тех, кто боится. Теперь три тени стояли именно на таком пороге.
Плач повторился.
Я повернулась к коридору. Там было темно, но не совсем: по полу тянулись бледные полосы
родовых узоров, просыпаясь одна за другой. Свет не освещал дом полностью, он лишь показывал
путь — от передней к дальней комнате, затем к узкой лестнице и ещё дальше, туда, где в
детстве находилось закрытое крыло.
Я сняла перчатки, бросила их на сумку и взяла со стены старый подсвечник. Свечей в нём не
было, но стоило мне коснуться металлического основания, как внутри чаши вспыхнул тёплый
огонёк. Я не удивилась. Сил на это уже не осталось. За эту ночь мир уже успел перевернуться,
и если старый дом Роунов решил проснуться именно сейчас, я могла только идти за ним.
Три тени не последовали за мной. Они остались у входа, словно не имели права переступить
черту без приглашения.
— Я вернусь, — произнесла я и сама не знала, кому обещаю: им, дому или себе.
Коридор встретил меня запахом пыли, сухого дерева и давнего тепла, которое не исчезло до
конца, даже за годы запустения. На стенах висели потемневшие рамки. В одной ещё угадывался
силуэт моей матери: профиль, строгая линия подбородка, волосы, убранные на затылке. Стекло
покрылось мутной плёнкой, но когда я проходила мимо, тонкая нить света на миг высветила её
глаза, и мне почудилось в них предупреждение.
Я остановилась перед дверью в дальнюю комнату.
Раньше она была заперта всегда. Бабушка говорила, что туда входят только тогда, когда дом
сам открывает. Я тогда возмущалась, потому что всё запретное в детстве казалось самым
интересным. Мать лишь улыбалась и отвечала, что Лунный дом не любит любопытства без причины.
Теперь причина у меня была.
Из-за двери снова донёсся плач, и в нём появился новый звук — короткий сдавленный всхлип,
от которого у меня внутри всё болезненно сжалось. Я положила ладонь на ручку. Металл
оказался тёплым, словно кто-то держал его до меня.
— Если ты хотел, чтобы я пришла, — сказала я дому, — открывай.
Ручка повернулась сама.
Комната за дверью оказалась меньше, чем я помнила по детским страхам. Низкий потолок, два
узких окна с пыльными стёклами, длинный стол у стены, полки, закрытые тканью, старый ковёр,
свернувшийся у очага. Здесь не было ни живых детей, ни колыбели, ни кого-то, кто мог
плакать. Но на окне, покрытом серой пылью, отчётливо виднелись следы маленьких ладоней.
Три пары.
Одна выше остальных, пальцы широко расставлены, словно ребёнок упирался в стекло всей