Дом, где засыпает время. - Агафья Вебер

Татка резко села на кровати, жадно, со всхлипом хватая ртом холодный воздух. Сердце колотилось где-то в горле, руки крупно дрожали. Бакс сидел прямо перед ней, его зеленые глаза в темноте светились диким, потусторонним огнем, а на кончиках ушей искрами полыхала магия тайги.

Кот ткнулся лобастой головой в её ладонь, и сознание Татьяны мгновенно затопило мощной, болезненной мыслеформой. Это были не слова, а прямая передача чужого знания. Татка увидела старую печь, а под ней — древнее, ревностное существо, окутанное багровым защитным пламенем. Дух дома был глубоко, смертельно обижен. Он восторгался, когда новая хозяйка мыла полы и наводила порядок, он согрел для неё комнаты и купальню... А она, ослепленная городским эгоизмом, даже не подумала отблагодарить его за встречу. Оставила хранителя очага без уважения, без законного откупа в первую же ночь.

Тимоха это. Домовой, — транслировал Бакс, и в его ментальном голосе слышалось строгое предостережение. — Он не со зла душил, по закону древнему проучить хотел. Показывал, что ты здесь пока никто. Без откупа и поклона дом тебя задушит».

Остаток ночи Татьяна провела на стуле у кухонного стола, не в силах сомкнуть глаз. Страх постепенно сменялся жгучим чувством вины.

Как только первые лучи розового рассвета коснулись верхушек сосен, она решительно поднялась. Достала из шкафа старинное глиняное блюдо, налила в него до краев свежего молока и положила самый крупный, ароматный печатный пряник. Немного подумав, Татка вытащила из своих вещей плетеный из зеленых и золотых нитей обрядовый шнур-поясок, который возила с собой как талисман.

Со всем этим добром она подошла к печи, опустилась на колени и склонила голову до самых половиц, совершая глубокий земной поклон.

— Прости меня, запечный Хозяин, Тимоха, — искренне, с глубоким трепетом произнесла она в темную нишу подпечья. — Городская моя голова, по незнанию оплошала, законы нарушила. Ты так для меня постарался, дом согрел, а я спасибо сказать забыла. Не держи зла на новую кровь этого рода. Прими дары и угощение, давай жить в ладу и держать защиту дома вместе.

В кухне воцарился абсолютный покой. И вдруг пространство у припечка исказилось, воздух пошел теплым маревом. Татка не увидела домового целиком, но сквозь пелену обычного зрения проступил плотный сгусток серого, искрящегося тумана. Из него протянулась маленькая, покрытая жесткой бурой шерстью рука с длинными пальцами. Она ловко сцапала зеленый поясок, утянула его в темноту, а следом бесшумно скользнул и пряник. Из подпечья донесся глубокий, удовлетворенный вздох, похожий на треск прогорающих в топке сухих дров. Хранитель принял извинения. Морок окончательно рассеялся.

Чуть позже, когда Татка пила чай, приходя в себя, Бакс снова подошел к ней. Он улегся рядом, заурчал, и в голове Татьяны снова раздался ментальный поток от фамильяра, но на этот раз в нем сквозила серьезная забота домового:

«Сменил гнев на милость. Доволен твой Тимоха, поясок как раз по его росту пришелся. Но велел передать тебе следующий закон. Раз уж ты силу медиума приняла, должна знать: в доме он хозяин, а вот за порогом, в старой бане под соснами, другой дух живет. Банник».

Татьяна замерла, прислушиваясь.

«С Банником шутки еще хуже, медиум. Он не знает родства, он знает только силу и строгость. Тимоха говорит, с ним тоже дружить нужно обязательно, ради безопасности и в доме, и в бане. Завтра, как топить соберешься, первый пар ему отдай без остатка, а в углу оставь корочку хлеба, круто замешанную на соли. Не задобришь Банника до первой топки — перекроет исток очищения, впустит морок из Изнанки прямо в твои комнаты. Помни о грани».

Татка посмотрела в окно, где в утреннем тумане среди сосен смутно угадывался силуэт старой баньки. Магический мир вокруг нее разрастался, обретал лица и строгие, порой пугающие правила. Но паники больше не было. Было лишь четкое понимание: она справится.

Октябрьское утро выдалось ясным, но холодным. Иней серебрил жухлую траву в саду, а воздух колол легкие первобытной свежестью. Татьяна только успела закончить свой утренний кофе на крыльце, как Бакс, сидевший рядом, вдруг резко перестал умываться. Его рысьи уши повернулись в сторону калитки, а по телу пробежала волна напряжения. Кончики ушей кота едва заметно вспыхнули золотом.

Через секунду Татка услышала тяжелое, прерывистое дыхание. На тропинке, ведущей снизу, из деревни, показалась женщина. На вид ей было чуть за тридцать, но лицо казалось серым от глубокого, изматывающего отчаяния. К груди она крепко прижимала плотный сверток из лоскутного одеяла, откуда доносился тихий, жалобный, непрекращающийся писк. Так плачут младенцы, когда у них невыносимо болит голова — тонко, надрывно, без сил.

Женщина дошла до крыльца и чуть не упала на колени, глядя на Татку снизу вверх воспаленными от бессонных ночей глазами.

— Вы ведь Алевтины племянница? Помогите, Христа ради... — голос женщины дрожал, срываясь на шепот. — Третью неделю не спим. В районе роды принимали, тяжелые были, щипцами тянули... Врачи руками разводят, говорят — терпите, само пройдет. А сыночек мой, Мишенька, заходится, криком кричит. Старухи в деревне сказали: «Иди на гору, к новой ведьме, она голову править умеет, как Алевтина правила». Помогите, помрет ведь мальчик...

Внутри у Татки что-то дрогнуло. Городской контролер испуганно закричал, что у нее нет медицинского образования, но древняя сила медиума, спавшая в крови, отозвалась горячей, уверенной волной. В памяти сами собой всплыли страницы тётиного гримуара : схемы обряда, где младенцу «правят» косточки черепа, мягко выливая воду на раскаленные угли.

— Помогу, — тихо, но твердо сказала Татьяна, поднимаясь. — Но не сегодня. Для такого дела баню истопить нужно, пространство подготовить. Приходи завтра на самом рассвете, как туман осядет. Приноси чистую пеленку и Мишеньку. Всё сделаем.

Женщина разрыдалась от облегчения, прижала сверток к себе и, непрестанно кланяясь, побрела обратно к деревни.

Татка проводила её взглядом и повернулась к Баксу. Огромный мейн-кун смотрел на неё с суровой серьезностью. В голове Татьяны отчетливо пронеслось тяжелое, вибрирующее кошачье мыслевещание:

«Всё правильно решила, хозяйка. Но помни ночной уговор. Чистый пар для дитя нужен. А баня твоя полгода не топлена. Банник там застоялся, заскучал, злится. Если сейчас без поклона огонь разведешь — угаром младенца встретит, морок напустит. Иди на кухню, готовь откуп».

Татьяна вернулась в дом. Руки больше не дрожали — на смену страху пришла собранность