Утаенный меч - Елизавета Алексеевна Дворецкая
– Хороша ты, девка, а дура! – с сожалением отрезал Ратимир. – Тебе сколько добра предлагают, а ты за звездой в небе гонишься! Не будет этого! И бабка, Феофания Ростиславна, и князь такой женитьбы не позволят!
– Условие мое такое. Другого не будет.
– Ну и как знаешь! – Ратимир не привык спорить с девками, и ему надоело. – Хочешь, бери что дают, не хочешь – не бери.
– Не возьму. Забирай это все и вези назад князю. И слова мои ему передай. Женится – будет здоров, не хочет… суди его бог.
Это не была угроза, но все же такая решительная несговорчивость поразили не только Ратимира, но и сельчан.
– Елеська, не глупи! – загудело со всех сторон.
– Прости ее, боярин, она у нас блажная!
– С детских лет себя порой не помнит!
– Знаешь, они, знахари-то, все малость того…
– А у нее и мать, и бабка знахарничали.
– Леська, бери что дают! Экая прорва добра!
– Корову проси, лошадь, да с телегой! Как сойдет Четыредесятница – сваты у тебя под воротами передерутся!
– Да я сам за Тимошку посватаю, бей меня бог!
– Любая бы умная девка за такие дары в ноги бы поклонилась, правда, отец Евангел?
– И век бы бога молила за здоровье!
Ратимир сверлил глазами Елесу, все не веря, что девка и впрямь стоит на своем невозможном требовании. Она смело встретила его взгляд. Миг, другой они смотрели друг другу в глаза, и Ратимир вдруг переменился в лице. Мелькнуло ощущение – вовсе не на свадьбе Романовой он ее видел, а напомнила она ему кого-то, виденного гораздо раньше, давно… Но тут Елеса опустила глаза и поклонилась:
– Дай бог тебе добра, боярин. Не взыщи, пойду я восвояси. Устала очень, через лес десять верст пробиралась, не присела еще.
– А добро-то как же? – жалобно воскликнул Дементий, когда она повернулась к двери и взяла свой кожух.
– Добро пусть боярин назад в Плечеев везет, мне оно не надобно.
– Ох, мать с отцом узнают, нагорит тебе! – кричал кто-то вслед, когда Елеса выходила. – Столько добра покинуть!
– Как есть блажная!
Ратимир молчал. Когда Елеса вышла и дверь за ней затворилась, он поднял руку и потер лоб. Да не приснилось ли ему это все?
Глава 5
Ратимир уехал в село Милово с дарами для лекарки и пропал – вернулся только на следующий день к полудню. На поручение, которое мог бы выполнить и безотказный Богдалец, боярин напросился сам: было любопытно на удивительную лекарку взглянуть. Он помнил и Милово, и Агнею, с которой летом искал своего бычка, но с трудом поверил, что излечила Всеволода не Агнея, а ее дочь, которую ему в тот раз так и не удалось повидать.
– Собой она девка ничего, видная! – рассказывал он, привезя сани с дарами назад на княжий двор. – Статная, румяная, коса – во! – Он показал собственное запястье. – Да жаль, головой скорбна. То прибаутками изъясняется, а то, говорит, хочу за князя Всеволода замуж, иного ничего не хочу, вот и весь сказ. Дары ваши, говорит, забирай назад, мне не надобно.
– И правда, чудная девка, – согласился Всеволод. – Ну, как хочет.
– Была бы честь предложена, а от убытков бог избавит! – поддержал Иерофей.
В горницах немного потолковали об этом и забыли, Феофании даже не стали доводить. Всем еще было памятно то тяжелое время, когда Роман, под влиянием бабки, чуждался молодой жены и чуть не уморил ее насмерть тоской. Не хватало еще тревожить старую княгиню известием, что и на второго ее внука притязает невеста, которую Феофания никак не сочтет подходящей! Опять все сызнова начнется! Теперь-то князь опомнился, дневал и ночевал у жены, почти от нее не отходил, покинув все дела на Иерофей, Рагуила, Ратимира и прочих ближников. Да как бы не было поздно. Нелюбовь Романа в те месяцы после свадьбы нанесла Апраксе смертельную рану, и любовь его уже не могла ее залечить.
Проскользнули, прокрались темные дни, и вот пришло Рождество Христово. Канун Рождества – Сочельник, последний день поста, особенно строгий, но с утра уже готовили угощение к завтрашнему пиру. Вечером весь княжий двор собрался в собор на Великое повечерие и утреню. Идти решила и Феофания. В последние дни она ободрилась, окрепла и посчитала особенно важным поблагодарить господа за избавление дома от бед. В сумерках в столовую палату собрались на сочиво – кушанье из разваренного зерна с орехами и медом. Феофания сидела в платье из темно-зеленого шелка с золотым шитьем, из-под него виднелось нижнее – лилового шелка, тоже с шитьем и золотыми нарукавниками. Очелье было удивительное: затканная золотом полоса, а поверх нее вышиты шелком фигуры Христа, Иоанна Крестителя и Богоматери. Вышла к столу и Апракса – в верхнем платье светло-малинового шелка, затканного золотисто-желтыми пышными цветами, в нижнем платье похожего золотистого шелка, с красными самоцветами на опястьях. При свечах было не так заметно, как изнурила ее болезнь, и она казалась прекрасной, словно ясная заря.
Боярыни – Лексана с четырьмя дочерьми и внучками, Вивея с невесткой, Веселиса и Графида, жена Ратимира –Наталья с двумя старшими дочерьми, еще девицами, Евланья, Рагуилова воеводша Улиана, – тоже разоделись в разноцветные шелка и щеголяли друг перед другом шитыми очелями, опястьями, рясками и перстнями. Встав от стола, взялись за пышные шубы, крытые шелком, – идти в собор. Служанки накинули соболью шубу на плечи Апраксе, князь сам помог ей одеться и повел жену к выходу.
Через площадь уже летел призывный звон колоколов у Бориса и Глеба, ему отвечали другие – у Ильи, Пятницы и Николы на Дровах в Нижнем городе, у Власия на торгу. На самом пороге Апракса вдруг приостановилась и вцепилась в руку князя.
– Погоди… Голова кружится…
– Пойдем! – Князь повел ее к лестнице. – Утомилась ты, лебедь моя дорогая. Тебе отдохнуть надобно. Ступайте, мы подойдем! – велел он застывшим ближникам.
Феофания поджала губы, покачала головой, но вслух осуждать молодую княгиню,