Утаенный меч - Елизавета Алексеевна Дворецкая

Терема были пусты и тихи, только в поварне горели огни и раздавался шум работ. На крыльце стояли отроки и таращились в небо, прикрывая от снега глаза.

– Иванка! – окликнул Всеволод. – Где князь?

– С княгиней остался. Мы ждали, думали, он сейчас выйдет, мы его проводим. А он все нейдет и нейдет. И вдруг как заревет, засвистит…

– Что же это было, княжич? Неужто опять… ворог наш воротился?

– А Роман где?

– Там, у княгини своей. Мимо нас не проходил.

Всеволод бегом поднялся по лестнице к Апраксиному терему. Толкнул дверь в переднюю горницу:

– Есть тут кто?

Никто не ответил, служанок князь отправил в собор. Всеволод подошел ко второй двери, тихо постучал:

– Романя! Ты здесь? Апракса?

Тишина. Всеволод осторожно открыл дверь.

Одинокая свеча на столе. Неподвижное тело на постели – и больше никого.

– Романя! – Всеволод сделал несколько шагов к лежанке. У него было чувство, что брат входил сюда и не вышел, но где же он? – Апракса? Тебе нехорошо? Ты спишь? Слышишь меня?

Он подошел, глянул в лицо лежащей. Наклонился, взял ее руку, дрожащими пальцами стал нащупывать бьючую жилку. Тишина. Еще раз огляделся, но никого не увидел. Он бы не удивился, если бы Роман лежал где-нибудь тут в беспамятстве, сам убитый горем. Вот его соболья шуба, небрежно брошенная на пол. И все.

Растерянный и потрясенный, Всеволод встал на колени возле лежанки, перекрестился и стал молиться. Он понял, что Апракса мертва, но самое страшное следствие этого открытия до него еще не дошло.

***

Снег шел стеной над всей землей Плечеевской. Народ собрался в храмах и церквушках, толпился на городских улицах, расхаживал из дома в дом, по одиночке и целыми ватагами. В селах и деревнях было шумно, уже звучали бубны и рожки, везде горели огни – пришли долгие праздники, святые вечера, страшные ночи, что начались со звезды и через двенадцать дней кончатся водой30. За десять верст от Плечеева, на Громовой горке, среди широких заснеженных полей и густых лесов, в маленькой, насквозь промерзшей часовне святого Прокопия тоже горели свечи. Случись каким-то чудом поблизости живой человек, так решил бы, что службу там справляют не то бесы, не то ангелы: люди посещали Прокопьеву часовню раз в год, летом, а все остальное время она стояла закрытая и пустая.

Теперь она была не совсем пуста. Один-единственный юношеский голос, чистый и светлый, печальный и радостный, пел:

Веселитеся, праведнии,

Небеса, радуйтеся,

Взыграйте, горы, Христу рождшуся!

Дева сидит, херувимам подобящися,

Носящи в недрех Бога Слова воплощенна;

Пастыри Рожденному дивятся,

Волсвы Владыце дары приносят,

Ангели воспевающе глаголют:

Непостижиме Господи, слава Тебе!

Он пел тому же, кого утешал пением в дни болезни и заточения, и знал: его слышат.

В Сочельник Елеса встала пораньше и принялась за дела. Покормила скотину, убрала хлев и стала прибираться в избе: вымела все углы, вымыла пол, отчистила стол. Женщины Милова занимались тем же, а еще готовили угощение на вечер и завтрашнее утро. За работой Елеса все прислушивалась, не вякнет ли Волчок. Но так ничего и не услышала, пока не затопали на крыльце тяжелые шаги и голос Ермолая не позвал:

– Елеська! Дочка! Здесь ты?

– Лесуня, зорька моя, ты дома?

Елеса выбежала на крыльцо и бросилась обнимать родителей. Они вернулись на санях, привезли козу Горечавку, а еще половину лосиной туши. Ермолай выглядел бодрым и даже повеселевшим, хотя багровые шрамы у него на лице долго еще будут пугать людей. Он припадал на правую ногу и опирался на старый посох отца Еразма – двадцать лет тот пылился где-то в темном углу на заимке, а теперь вот пригодился. Агнея тоже выглядела посветлевшей, как будто сбросила тяжелую охапку забот и тревог. Ей не терпелось вернуться к обычной жизни в селе: близ своей печки, среди соседок, неподалеку от родительских и дедовских могил у Михаила-Архангела. Это счастье было уже близко, не хватало только одного.

– А что, Ильяшка не объявился? – спросила она, зайдя в избу, пока Ермолай выпрягал и устраивал лошадь.

– Нет. Но ведь самое для него время идет. Некрещеные вечера.

– Ничего, – бодро сказала мать, – как поросенком запахнет, он с любого неба прилетит. Я ль его не знаю?

Елеса боялась, что еще сегодня Агнея услышит повесть о Георгиевом мече и смерти змия, но соседкам, прибегавшим ее проведать, было не до того. Каждую занимали домашние хлопоты, а к тому же при виде Ермолая все посторонние новости вылетали из головы: бабы взвизгивали и отпрыгивали, потом возвращались, начинали жалостливо причитать. Ермолай отшучивался: мол, мне уже невест не сватать, и с такой рожей век-то как-нибудь доживу. Потом разговор переходил на праздничную стряпню: Ермолай тоже заколол поросенка, которого положено запекать с кашей, Агнея жарила гуся, а пироги с начинками Елеса испекла еще вчера.

Быстро темнело, но в селе не умолкал говор, мужики, бабы, дети сновали туда-сюда. На площади перед церковью развели большой костер, пламя было видно от самой околицы. Вот у Михаила-Архангела отец Евангел ударил в колокола: пришло время вечерни. Храм был набит битком, так что отец Ираклид с трудом пробился на свободное местечко с рождественской «звездой».

Кое-кто начал разбегаться из церкви, едва дождавшись «звезды», но большинство сельчан разошлись после окончания утрени. Шли, путаясь в частой сети снегопада, сделавшей весь белый свет похожим на вязкий сон. Дома каждая хозяйка стала подавать на стол; на одном краю накрывали для домочадцев, на другой клали ложки. Агнея взяла каравай, подошла к отворенному оконцу, поклонилась:

– Матушка Соломонида Силантьевна, батюшка Ильян Данилович, бабушка Маврея Власьевна, дедушка Елисей Калимонович, дедушка Власий Мерьяныч, другие деды наши добрые, кого не знаем по имени, приходите с нами ужинать, помяните нас перед богом в ваших святых молитвах, оградите от всякого зла…

Елеса бросила взгляд на отца. Ермолай вместе с ней кланялся, но Елеса отметила: как и всякий год, они приглашают на ужин только предков Агнеи. Раньше она думала, что никто не знает Ермолаевых дедов, только лесного инока Еразма, который ему по крови не родной. А теперь подумала: нельзя же… звать на угощение… предков отца, если они не люди? Но тот его отец,