Утаенный меч - Елизавета Алексеевна Дворецкая

Князь отвел жену в горницы, отослал Евланью и даже служанок в церковь за остальными, сказал, что сам побудет с княгиней, пока она не оправится. Всеволоду и прочим тоже велел идти, но несколько отроков уселись на ступени крыльца его дожидаться. Сняв с жены шубу, князь уложил Апраксу на постель, стянул с нее обувь и прилег рядом. В горнице горела одна свеча, кроме лампадки у Спаса. Долетал, чуть приглушенный, звон в соборе через площадь.

– Отдыхай, моя родная, – шептал князь. – Скоро всем твоим невзгодам конец придет. Если бы ты сейчас на небо взглянула – красота там какая! В эту ночь небеса раскрываются, звезды ясные хороводы водят, по радужной дороге друг за дружкой гоняются, хохочут. Солнце-Князь с женой своей, Луной-Княгиней, встречается, и ради праздника они мирятся, целуются, за стол вместе садятся.

– Тебя… видать, туда тянет, да? – шептала Апракса, хорошо помнившая, кто держит ее в объятиях, чьи глаза, светящиеся собственным светом, смотрят ей в лицо. Сейчас ей вдруг стало жутко под взглядом этих нечеловеческих глаз, но испугаться уже не было сил. – В небо? Все ваши тоже в эту ночь резвятся? Ваших ведь… на страшные вечера… некрещеные… земля выпускает?

– И наши резвятся, огненные змии в небе играют, носятся наперегонки А то еще тучи оседлают, будто коней богатырских, и борются друг с другом, молниями бьются, как копьями.

– И ты… тебя ждут…

– Подождут, – ответил он, не уточняя, говорит об огненных змиях или о плечеевских боярах. – Я от тебя никуда не уйду, моя родная, не думай даже. С тобой навсегда останусь, клянусь тебе, лебедь моя белая. Ничего на свете мне нет тебя дороже. И в небесах сейчас пиры готовят, у Солнце-Князя в тереме золотом столы накрывают. Зорьки ясные в красное платье наряжаются, звездами частыми убираются, лучами солнечными подпоясываются. Как заиграют в рожки и бубны – пойдут плясать заря утренняя Марья, заря полуденная Дарья, заря вечерняя Макарида, заря полуночная Маремьяна, и от плясок их сюда, на землю, искры золотые дождем посыплются …

Он говорил и говорил, шептал, щекоча ее бледную щеку усами и бородой, и Апракса постепенно погружалась в мягкую теплую дрему. Она испытывала блаженство покоя и любви, сладкая дрема манила ее, обещая сделать это блаженство вечным.

Великое повечерие началось, и напрасно Феофания, Всеволод и бояре оглядывались на вход в собор, едва там начиналось шевеление толпы, – князь и княгиня не появлялись. «Уж хоть сам бы пришел, коли жена не в силах», – про себя ворчала на внука Феофания. Вот уже отец Синдимий вынес на середину храма высокую зажженную свечу – ту самую звезду, что знаменует рождение Христа, – и запел:

Рождество твое, Христе боже наш,

Возсия мирови свет разума.

В нем бо звездам служащии звездою учахуся

Тебе кланятися, Солнцу правды,

И тебе ведети с высоты Востока.

Господи, слава тебе!

Князь так и не пришел. Ничто на свете не могло оторвать его от Апраксы, погруженной в мягкое беспамятство.

– Спи, родная моя… – нежно шептал он. – И знай: никогда я тебя не покину…

Под звон колоколов он мягко приник губами к ее бледным губам и глубоко вдохнул, выпивая последние капли жизни. Припал ухом к ее груди и вслушался в тишину, в молчаливую звездную бездну. Потом поднял голову и еще раз взглянул в неподвижное, навек застывшее лицо с закрытыми глазами.

– Мы не прощаемся, родная моя, – шептал он, и пламя, перебегавшее по его зубам, усилилось. – Пора в путь, ждет тебя синяя туча – кораблик летучий, растворяются ворота терема хрустального. Сделаешься ты яркой звездочкой небесной – я буду к тебе прилетать. Сделаешься ты зорькой утренней ясной – я стану в лучах твоих купаться. Никого я не знал тебя прекраснее и не узнаю. Там, в небесах чистых, в теремах хрустальных никакие уже беды земные тебя не достанут.

Он опустил голову, прижался щекой к ее лицу, а когда поднялся – на лбу Апраксы мерцали венцом самоцветным слезы огненного змия.

Встав с лежанки, он еще раз посмотрел на княгиню молодую – одетая в платье цветов зари, она уже сейчас казалась зорькой в ожидании утреннего пробуждения. Новой весной, ждущей в темноте подземья срока вернуться в мир, такой же юной и прекрасной, как в тысячи прежних лет.

Огненный змей раскинул руки, распустил пламенные крылья – и облачком искр скользнул к устью печи. От ветра его движения огонек свечи на столе заколебался, а лампадка погасла.

***

На соборной площади толпился народ: люди заходили в храм, выходили, перемещались от одной церкви к другой, а иные, едва дождавшись «звезды», бежали к себе домой, чтобы после долгого поста наброситься наконец на богатый праздничный стол – на поросенка с кашей, на свиные ножки, студень. И среди этой суеты, на глазах у сотен человек над теремами вдруг взмыло огромное облако огненных искр – и сложилось в исполинского змия, одетого пламенной чешуей. Толпа охнула, отшатнулась, иные попадали с ног. Кто-то кинулся спасаться в собор, но большинство осталось, зачарованное зрелищем и скованное ужасом.

Издавая яростный полушип-полусвист, огненный змий носился над теремом, свивался в кольца, выписывал круги и ручейки, то вдруг разлетался облаком, то опять собирался. Он был виден не только с площади, но по всему городу, даже на посаде и за Баранцом. Люди смотрели, не веря глазам. Огненный змий вернулся! Его же убили! Зарубили мечом Георгиевым, избыли навсегда!

Из собора выбежали княжьи ближники, и впереди всех Всеволод. Пламенные отблески с неба падали на ошарашенные лица, отражались в вытаращенных глазах. Вниз дождем летели искры и шипели на снегу, как тысячи змеенышей. А змий бесновался, крутился, издавая тоскливый вой; от этого воя заходилось сердце, но не было сил отвести глаза от огненной пляски.

Вот он извернулся в последний раз – и прянул вверх. Огненной стрелой пронзил низкое небо – и скрылся.

Пошел снег – словно змий пробил прореху в мешке. Снег летел вниз густой пеленой, слепил, оглушал. Было ясно – это теперь надолго.

– Он там… опять… откуда взялся-то? – гудели голоса в этой снежной мгле. – Наше место свято!

– А как же… – Всеволод огляделся. – Где же Роман? И Апракса? Они так и не пришли?

Снег падал