Принц Мечей - Элис Кова

— Что, прости? — Я лихорадочно хватаюсь за сброшенную одежду, пока он уже преодолевает полпути к выходу: — Каэлис, ты ведь несерьёзно…

Не проронив больше ни слова, он лишь одаривает меня лукавой, дразнящей усмешкой и выскальзывает за дверь.

Глава 35

«Какая же напыщенная задница», — думаю я, разглаживая складки на юбке, словно порядок в одежде способен вернуть порядок в мои мысли. К счастью, за весь день ни один студент так и не приходит ко мне с вопросами, так что у меня остаётся время собрать воедино осколки самообладания до наступления ужина.

Каэлиса, разумеется, нигде не видно до самого вечера; не появляется он и в главном зале во время подачи блюд. Отчего-то его отсутствие откровенно изводит меня. На протяжении всей трапезы я невольно представляю, как он сидит один в своих покоях и ждёт, когда же я явлюсь.

Учебный год начался всего сутки назад, а мне уже приходится ломать голову над тем, как перебраться из преподавательского крыла в его покои, не вызвав лишних пересудов. Впрочем, об этом я побеспокоюсь позже; сегодня ночью у меня есть дела поважнее. Каэлис может и подождать — пусть хлебнёт собственного пойла. Если уж мне суждено рисковать и навлекать подозрения своими ночными блужданиями, у меня есть куда более важный человек, ради которого стоит пойти на это.

Всё то время, пока я спускаюсь в нижние переходы Академии, я непрестанно оглядываюсь через плечо, проверяя, нет ли за мной слежки.

Грегор сидит возле Арины. Этот человек заботлив до педантичности; мне не к чему придраться в его уходе. Арина сидит, откинувшись на подушки, подложенные под спину у деревянного изголовья. Глаза её открыты, и она безропотно принимает ложку за ложкой суп, которым он её кормит.

Но больше она ничем не выдаёт жизни: ни единого движения, ни отклика, ни звука. Она сидит, даже встаёт, чтобы справить нужду, если её направить, и послушно ложится обратно спать. Но каждое её движение абсолютно бессмысленно — точно разум окончательно оборвал все нити, связывавшие его с телом.

— У меня кое-что есть для тебя. — Он отставляет опустевшую миску, лезет во внутренний карман куртки и вытягивает листовку с надорванными уголками: — Ими весь город обклеили.

Я забираю бумагу из его рук, разглядывая грубый набросок своего прежнего лица. Под портретом выведено:

«Клара Грейсворд. Всё ещё на свободе. Беглая арканистка, враг короны, разрушительница тюрьмы Халазар, государственная преступница».

— Прелестно, — сухо роняю я и, скомкав бумагу в комок, швыряю её в угол комнаты, продолжая стоять над ним и Ариной.

— На улицах полно блюстителей, — предостерегает он.

— Значит, мне чертовски повезло сидеть здесь с новым лицом.

— До Хранителей Мира дошли слухи о прибытии ещё одного Старшего. Иерофанта?

Я уверяю Грегора, что насчёт Иерофанта беспокоиться не о чем.

— Передам им, — отзывается он, и от этих слов у меня внутри неприятно сосёт под ложечкой. Он уже рассуждает о Хранителях Мира с такой фамильярностью…

— Почему такое чувство, будто все вокруг уже вычеркнули Клуб из памяти, кроме меня одной? — шепчу я Арине, когда Грегор уходит, чтобы продолжить поиски семьи Сайласа. — По крайней мере, иметь своего проверенного человека в их рядах не помешает.

Бережно обтерев сестру влажной тканью и переодев её в чистую одежду, я укладываю её обратно в постель и целую в лоб. Я дожидаюсь, пока её дыхание станет мерным и сон окончательно сморит её, после чего прикрываю за собой дверь и ухожу, торопливо углубляясь в мрачные недра Академии.

Я без труда нахожу дорогу сквозь знакомую череду комнат. В самом их конце высится дверь, которая отпирается лишь тогда, когда мои пальцы касаются рукояти. Метки, нанесённые Каэлисом в прошлом году, вспыхивают белым мерцанием и тут же гаснут. Загадки вокруг меня сгущаются в плотный ком, но этот год станет тем самым, когда я вырву все ответы.

Даже если это будет стоить мне жизни.

В конце короткого коридора меня встречает мастерская Дурака — в точности такая, какой я её запомнила. Но теперь я смотрю на неё совершенно другими глазами. Я замечаю крошечный прототип механической мельницы с личным клеймом короля Нэйтора — тем самым знаком, что выбит на шкатулке, намертво прикованной к его груди. Отец Каэлиса бывал здесь в иной жизни, в этом у меня нет ни тени сомнений.

Приходил ли он сюда вместе с покойной королевой? Академия некогда была её родовым замком, так что Нэйтор вполне мог взять её в жёны лишь затем, чтобы подобраться к этой тайне поближе… Учитывая, что он безжалостно прикончил её и возложил её корону на свою голову, не станет неожиданностью, если он использовал её и в других своих махинациях.

В дальней части комнаты выстроился ряд почти опустевших банок с порошком. Именно за ними я и пришла — и забираю их все до единой. Чернила, которыми я подделывала карты Старших Арканов, могут оказаться ключом к созданию сосуда; по крайней мере, это зацепка, а сюда Вадуин точно не сумел бы сунуть свой нос при всём желании.

Порошок странно преломляет падающий свет. Цвета переливаются, будто крошечные запертые в стекле радуги. В этом неповторимом мерцании чудится нечто смутно знакомое — похожее на порошок из кристаллов Затопленных Шахт, на основе которого наносят масть Кубков, но всё же не совсем то… И всё же я никак не могу припомнить, где именно видела нечто подобное прежде.

Я забираю склянки с собой и возвращаюсь в комнату Арины. Сменяю Грегора на эту ночь и устраиваюсь у постели, намереваясь провести остаток темноты за изучением этого загадочного порошка.

До начала занятий мне удаётся урвать от силы час сна. И всё же каким-то чудом даже за этот ничтожный промежуток я вижу во сне Каэлиса. Мне снится, будто я приходила к нему каждую ночь с тех самых пор, как он попросил меня об этом. Я вижу его во сне, чувствую его руки на своей коже. Его губы — обжигающие, ненасытные и шепчущие ласковые слова.

«Я люблю тебя, — шепчет он мне на ухо. — Люблю тебя в этом мире и в следующем. Буду любить тебя, пока не погаснут звёзды, а вся история человечества не обратится в выцветшие чернила на страницах книг, которые больше никто никогда не откроет».

Его голос меняется, становясь глубже, раскатистее:

«Ты моя. Ты — моё Колесо Судьбы, единственное, что способно повернуть вспять мой рок…»

С наступлением утра эти слова кажутся далёким эхом. Они тают