Железная леди для Священной империи - Dimash Suleimen

Староста Конрад прикинул в уме: если Ганс-Старший на старости лет переедет к племяннику на правах приживала, то юридически всё выглядит гладко. Отец и сын не поссорились, род не прервался.

Но тут Конрад вспомнил про маленькую дочку Ганса и нахмурился еще сильнее: — Дядя Ландберт, ты кое о чем забыл. У Ганса ведь растет Ильза. Девку из такой «проклятой» ветви, где нет сыновей, никто в нашей деревне замуж не возьмет. Скажут дурная кровь, бесплодная, как и её мать.

Ландберт аж зубами заскрипел от злости: — Проклятая горная девка! Из-за нее вся ветвь под откос пошла!

— Придется вам, похоже, раскошелиться на хорошее приданое, — вздохнул староста. — Всё-таки она девочка из нашей общины. Нельзя её отдавать за последнего нищего или свинопаса.

— Я понимаю, Конрад, понимаю, — хмуро буркнул Ландберт.

В те времена правила были жесткими: сына можно было женить на бедной, если она девка справная, но вот дочь отдать за нищего, это был позор на всю деревню. Если зять окажется совсем голодранцем, он в голодный год просто продаст девку в рабство заезжим купцам ради мешка зерна. И если дочку из уважаемого дома продадут в портовую таверну или на невольничий рынок где-нибудь в Венеции это будет такой удар по репутации всего рода, что остальных девок из этой деревни соседи вообще перестанут брать. Семью просто заплюют на каждом базаре.

Так что, как ни крути, а выдать Ильзу замуж прилично было нужно. Даже если ради этого придется оторвать от сердца несколько лишних серебряных монет.

В те времена законы церкви и общины были неумолимы:«При жизни баба принадлежит отцу или мужу, а после смерти церковному погосту». Незамужняя девка не имела права быть похороненной в родовой часовне или под сенью семейных крестов. Оставь её старой девой и после кончины её труп, завернутый в дырявую рогожу, вышвырнут в овраг для висельников и бродячих псов, где никто никогда не помолится за её душу.

Поэтому обречь дочь на безбрачие считалось таким же смертным грехом и позором, как и продать её нищему калеке, соседи за такое до конца дней плевать в спину будут. Поговаривали, что в благородных и набожных домах, если девочка умирала во младенчестве, ей даже устраивали «посмертное венчание» с каким-нибудь умершим мальчиком из соседнего клана, лишь бы её душа обрела покой на христианском кладбище.

Поскольку у малышки Ильзы изначально был огромный минус в виде матери-бесприданницы, найти ей приличного мужа без весомого кошеля серебра было нереально.

Старый Ландберт долго скрипел зубами, взвешивал в уме каждый пфенниг и наконец принял тяжелое решение: — Ладно. Выделю Гансу-Старшему два волока хорошей пашни у ручья и два волока сухих холмов под овес.

— Тот лишний волок пашни, что я даю сверху, пускай откладывают. Всё зерно с него пойдет исключительно на приданое Ильзе.

Староста Конрад быстро прикинул в уме: этот кусок земли составлял добрую десятую часть от всего дедовского хозяйства. Для обделенного первенца щедрый жест. Конрад одобрительно кивнул: — Пойдет.

Если судить по древнему саксонскому праву, Ландберт должен был отдать старшему сыну больше половины хозяйства. А остальным братьям и внуку лишь жалкие крохи. Но старик изначально выделил Гансу-Старшему самый минимум, будто тот был не любимым первенцем, а приблудным батраком.

Конечно, с тремя волоками земли Ганс с женой и дочкой с голоду не помрут. Но то, что старик согласился добавить еще один волок жирной пашни, делало расклад куда более сносным. Вот только старый Ландберт-то согласен, а его змея-жена, старая Гертруда, когда узнает, устроит такой скандал, что весь дом на уши встанет. Так что Конраду, как старосте, нужно было зафиксировать сделку железно, чтобы мачеха потом не отыграла всё назад.

Подумав, Конрад решил поднажать на дядю: — Раз уж даешь землю, пиши в отказной грамоте: ровно два волока пашни. — Да, ты обещаешь срубить Гансу три стены для его мазанки, места им хватит. Но ведь крестьянскому двору нужны еще сарай для дров, навес для телеги, пристройка для скотины. А чтобы крыть эти крыши, нужна хорошая солома. — К тому же Марта ткать не умеет. Зато Ганс-Старший долгими зимними вечерами плетет отличные поршни из лыка и соломы. Носит их в город на рынок, хоть какая-то копейка в дом. А для этого ему снова нужна солома! Без хорошего поля ржи он просто пойдет по миру.

Ландберт слушал племянника и уныло кивал головой. Остатки жадности и недовольства от потерянного волока земли постепенно испарились перед лицом разумных доводов.

С землей разобрались, пришло время выбирать место под новую усадьбу.

Свободных участков в Хоэндорфе почти не осталось. Те несколько пустырей, что числились за общиной, находились на самой окраине, на северо-западе, далеко от чистых вод Альца и Штильбаха. Вокруг, конечно, были болотца и пруды, но вода туда стекала с глинистых холмов мутная, грязная, скотину поить страшно. Вдобавок, в летнюю жару эти лужи полностью пересыхали, превращаясь в вонючую растрескавшуюся жижу.

Подумав и так и сяк, Ландберт ткнул пальцем в карту общины: — Ладно, пускай берет тот пустырь на холме. — Прямо напротив наших верхних полей под овес. Гансу будет близко ходить на работу.

Из семнадцати волоков холмов, которыми владел Ландберт, двенадцать лежали одним сплошным, богатым куском. Это была старая, плодородная отцовская земля: близко к деревне, легко удобрять, сейчас там как раз колосился овес и рос драгоценный лен.

А вот остальные пять волоков старик перекупал сам урывками у обнищавших соседей. Земля для крестьянина это жизнь, целиком её никто не продает. Вот и вышло, что эти пять волоков были разбросаны в трех разных концах округа.

Староста Конрад вспомнил тот участок, о котором говорил дядя. Действительно, ровно один волок сухой земли, засаженный сейчас унылой брюквой. Конрад хотел было нахмуриться, земля-то паршивая, но, вспомнив про отвоеванный волок жирной пашни, решил промолчать.

Как говорят у них в Германии:«Даже кайзер не рассудит домашних ссор». Ладно, сойдет и так.