Между любовью и предательством - Элейна Р. Галлеа

Райкер с ужасом ждал этого дня. Да, всем детям рано или поздно приходится смотреть, как угасают их родители, это естественная часть жизни. Но у них другая ситуация. Сайрус не успел прожить тысячи лет, как дед Райкера. Для фейри он был ещё слишком молод — едва перешагнул четыреста лет.

Сайрус Уотерборн представлял собой всё, чего не доставало Терции. Она холодная, а он полон тепла. Пока она была сосредоточена на работе, он заботился о детях. Райкер никогда не сомневался в том, что родители любят его, потому что отец открыто выражал свои чувства.

А теперь он умирает.

У каждого свой способ справиться с болью. Терция ушла с головой в работу. Райкер взял на себя роль главы семьи, заботясь о благополучии каждого. Что до Ривер, она часами молилась Дайне — богине жизни и исцеления, которой поклоняются фейри. Ривер всё время проводит либо в храмах, либо в школе, учится на врача. Она надеется найти лекарство до того, как станет слишком поздно.

Райкер не верил, что от молитв есть какой-то толк. Не то чтобы он не верил в богов и богинь, которым поклоняются почти все жители Республики Равновесия. Они для него так же реальны, как и священные Обсидиановые Пески.

Он просто сомневался, что божества наблюдают за каждым их шагом. Если им не всё равно, как считают Ривер и жрецы, то как они тогда допустили столько зла в мире? Откуда тогда умирающие от голода на улицах? Откуда эта чудовищная болезнь?

Нет, Райкер имел все основания считать, что богам нет дела до происходящего в Республике Равновесия.

Дверь в обеденный зал открылась. Трое слуг вошли внутрь. Они все были эльфами света, нанятыми Терцией, чтобы держать порядок в доме и подавать еду. Прислуга была здесь, сколько Райкер себя помнил.

Мистер Кобальт, старший из слуг, прочистил горло.

— Первое блюдо, делегат Уотерборн.

— Прекрасно, спасибо.

Терция холодно улыбнулась. Очевидно, она тоже ещё не отошла от ссоры у библиотеки.

Слуги подошли ближе, подавая острый томатный гаспачо четырём фейри. Рядом с Бринли поставили ещё один бокал, до краёв наполненный багровой кровью.

— Благодарю. — Она сделала глоток. — Ммм, как вкусно!

Слуги покинули обеденный зал так же быстро, как и зашли. Двери закрылись за ними.

Никто так и не заговорил. Молчание затягивалось.

Наконец, Терция взяла ложку.

— Что ж, давайте приступать к еде. — Она бросила колкий взгляд в сторону Бринли. — Или к напиткам, кому ничего другого нельзя.

Райкер ощетинился, сгибая ложку в кулаке и прожигая мать взглядом. Этот ужин войдёт в историю их семьи как худший, и это при том, что их ужины в принципе редко заканчиваются хорошо.

Каждый миллиметр тела Райкера был в напряжении, будто он держался из последних сил, чтобы не взорваться.

Секунды сменяли друг друга, мучительно долгие, бесконечные.

Как вдруг случилось нечто странное.

С другой стороны стола раздался кашель. Слабый, но настолько неожиданный, что прозвучал подобно гонгу.

— Будь… добрей, Терция, — тихий упрёк сорвался с губ Сайруса.

Все в зале затаили дыхание.

Сердце Райкера на мгновение остановилось. Он посмотрел на отца, и увиденное шокировало его. Взгляд Сайруса был осознанным, а не стеклянным. Впервые за много лет в его глазах была жизнь.

В этот момент ничто за пределами этого зала не имело значения. Если бы мятежники атаковали их прямо сейчас, Райкер бы даже не заметил.

Его папа пришёл в себя.

— Папочка? — Губа Ривер задрожала, слёзы наполнили глаза.

В голосе сестры было столько надежды, что сердце Райкера пропустило удар. Ему ведь не показалось, да? Не показалось.

Сайрус медленно повернул голову — проклятье, так медленно, что, казалось, прошла целая вечность, — к дочери. Его дрожащая, почти прозрачная рука поднялась в воздух и легла поверх её здоровых загорелых пальцев.

— Да, принцесса. — Его потрескавшиеся губы двигались с большим трудом. — Я… здесь.

Сердце Райкера вспомнило, что должно биться. И тут же ускорилось, отбивая стаккато в груди. Ложка превратилась в изогнутый кусок металла, звонко упавший на стол. Никто и не заметил.

Все смотрели на Сайруса. Тот же перевёл взгляд с Ривер на Райкера, а затем на Терцию.

Когда до неё дошла очередь, делегат фейри не выдержала. Вскрикнув, она вскочила с места. Стул опрокинулся на пол. Она буквально подлетела к мужу.

— Слава Дайне, — всхлипнула Терция, расцеловывая супруга, — ты здесь.

28. Дело осложняется

То, что начиналось как официальный ужин, вмиг превратилось в нечто крайне дискомфортное для Бринли.

Одно дело — высокомерие (если не сказать стервозность) Терции. Это нормально. Даже отлично, честно говоря. Если у него такая мать, то какой же сам Райкер? Быть может, та маска, которую Бринли увидела в машине, та, что была на нём, когда они вошли в поместье, и есть настоящий Райкер. Копия своей матери. Тогда Бринли сделает миру одолжение, убив его.

Бринли уже почти отмела все сомнения и возвела обратно стены вокруг своего сердца, как вдруг отец Райкера закашлял. Стул Терции грохнулся на пол, и Бринли увидела семью Уотерборн с совершенно другой стороны.

Это всё усложняло.

Теперь ей казалось, будто она вторглась в чужой очень личный момент. Она просто наблюдала, вжавшись в спинку стула и пытаясь слиться со стеной, пока вся семья перед ней обнималась и плакала.

Делегат фейри, такая вся холодная и надменная, внезапно превратилась в горячо любящую жену, осыпающую супруга поцелуями. Терция нежно взяла Сайруса за руку и что-то ласково шептала.

Ривер смотрела на отца так, будто тот снял ей звезду с неба. Бринли так же сильно любила своих родителей.

А Райкер…

Капитан Райкер Уотерборн, глава военного подразделения фейри, чёрт возьми, расплакался. Не пустил слезу, нет. Целые ручьи текли по его лицу, когда он опустился на колено рядом с отцом.

Да будь всё проклято! Плачущий Райкер вызвал в Бринли слишком много чувств, которых ей ни в коем случае нельзя испытывать.

Отрицать очевидное больше невозможно: она попала. Всё слишком сложно. Она шла на этот ужин с надеждой пополнить список причин, почему Райкер должен умереть.

А что теперь? Бринли на такое не подписывалась. Её план был построен на жестокой, холодной, безжалостной мести. Она не должна была эмоционально вовлекаться, но вот её сердце переполняют и радость, и грусть от представшей картины. Слёзы подступили к глазам.

Это уже слишком. Слишком много чувств, слишком много эмоций. То, что происходит сейчас в этом зале, уже за гранью…

Кажется, она издала какой-то